писанинки :)

[GazeRo888]

Откровение в отражении
+18
#байка
(С признательностью *Тоха Ха, Слава Ветер и Наки Кинг)

Один парень... (возможно, даже тот, что сейчас читает эту байку)... приходит к своему зеркалу каждое утро, чтобы проверить, не осунулось ли лицо после ночи, почистить зубы, возможно, еще побриться, все это - с телефоном в руке, как это сейчас часто бывает. Но он лишь однажды заметил, как... У его отражения экран смартфона сиял, хотя оригинал выключил его. Большой палец копии механически свайпнул сам собой ленту (настоящий парень, затаив дыхание, наблюдал): горящий автомобиль, рекламный ролик кроссовок, чей-то идеальный завтрак, политический скандал. Отражение зевнуло.
За гранью стекла зеркала, из гнезда для зарядки в этот миг медленно, высунулась первая антенна — мутная, призрачная, похожая на сгусток застывшего сигаретного дыма. Она пульсировала в такт вибрации смартфона. Вторая полезла прямо из глазка фронтальной камеры, раздвигая радужку его отражения холодным стеклянным жалом. Они потянулись, словно змеи, к глазам двойника наблюдавшего, словно обнюхивая, а затем впились в них. 
Началась закачка. Отражение ничего не почувствовало и не заметило, оно не видело их, увлеченно погружаясь в бесконечные лабиринты открытых соцсетей, лент новостей, игр, сериалов и от этого... Сами собой в рот ему попадали полупрозрачные капсулы. Они глотались незаметно, быстро, без вкуса и объема, без меры.
Вместе с очередной порцией новостного шума проскользнула таблетка жадности: ее прозрачную оболочку заполнял золотой порошок, в котором извивались слепленные из пара белые ленточные черви. Следом пошла похоть — гладкий шар, похожий на трюфель, начиненный мелким жемчугом из замаскированного под шоколад яда; он таял на языке отражения, оставляя химический ожог. Гнев провалился в горло колючим комком — россыпью мелких-мелких осколков стекла и ржавого железа, которые царапали пищевод при каждом вдохе. Зависть стекала по подбородку черной, тягучей вязью с кровавым оттенком, разъедающей кожу вокруг губ. Тщеславие рассыпалось хаотичным коллажем: измельченные абсурдные кусочки чужих слов и картинок перемешались в горле в бессмысленную кашу. Гордость встала поперек гортани крошечными пластинками кривых зеркал, искажая кадык. А уныние просто заполнило оставшиеся пустоты серой солью с дождевой грязной воды, оседая тяжелым пеплом на дне желудка.
Наглотавшись, отражение замерло. Его глаза выцвели до матового стекла. Суставы щелкнули, вставая в пазы. Пальцы разжались, роняя смартфон на ковер с глухим стуком, который тут же поглотила ватная тишина. Теперь это был неподвижный манекен, глянцевая марионетка. Ее губы дрогнули и начали транслировать заглоченное: манекен произнес рекламный слоган кроссовок, потом скопировал истеричный смех актрисы из сериала, затем его плечи дернулись, имитируя жест политика со скандального фото. Он жил чужой жизнью, переваривал слепки средоточия пороков, выдавая их наружу ровным синтетическим голосом.
Парень смотрел на это, не смея и дыхнуть, пока кончик антенны все еще торчал из невидимого порта в глазу манекена. И вдруг она резко дернулась. Отражение потеряло равновесие. Вместо того чтобы упасть вперед, на парня, оно сделало шаг назад. Прямо в зеркало. 
Стекло пошло волнами, принимая его. Манекен ступил в собственную грудь, та расступилась, открывая уходящую вглубь бесконечную перспективу преломлений. Там, в холодной глубине зазеркалья, стояли тысячи других таких же пластиковых фигур. Увидев новоприбывшего, они синхронно повернули свои мертвые головы. Манекен побежал прочь от переднего стекла, растворяясь в этом коридоре копий, множась и ускоряясь, пока самый дальний силуэт не споткнулся о край рамы. Зазеркальный мир сложился гармошкой, брызнув внутрь комнаты ливнем битого стекла. 
Парень не мог больше на это смотреть, отбросив телефон и отпрыгнул от туалетного столика, тяжело дыша. Сердце билось где-то в горле. Нужно было закрыть окно, вдохнуть уличного воздуха, проветрить страшные картины, забыть. Он бросился к окну, выходящему на оживленный проспект, и рванул пластиковую раму на себя.
За стеклом была абсолютная пустота. Не туман, не ночь, не снег — именно отсутствие всего. Серая, плотная, поглощающая любой звук стена. Ни гула машин, ни ветра, ни далекой сирены скорой. Только тишина. Такая же тяжелая, ватная и оглушающая, какая стояла в комнате мгновение назад. Такие же, какие были перед тем, как его отражение приняло первую таблетку из золотого порошка с червями. А потом - когда закончило принимать их все...

[GazeRo888]

#сценка
Битва живота

(Действующие лица:
Тор — бог грома, уверен, что все проблемы решаются... ударом молота и кружкой эля.
Локи — трикстер, носит на голове рогатый шлем-корону, который... славится самовлюбленностью.
Мьёльнир — молот Тора. Немногословный, но тяжелый
Один — Всеотец. Зашел в то же место, ведь... в Асгарде опять отключили вай-фай.
Инфаркт — случайное камео :)
(Место сценки представляет собой интерьер корейского филиала ресторана «Кухня Суртра». На столе горит кастрюля с огнем))

Тор: (стучит кулаком по столу так, что подпрыгивает кимчи, еще булькающее пузырьками размером с Землю и покрывающее все таким туманом пара, что вытяжка сломалась) Спорим, Локи! Я могу съесть больше огня, чем ты! Мой желудок закалён молниями!
Локи: Огня? Брат мой, гром тебе слух отбил, ты слышишь себя? Что ты там можешь съесть - угольки из костра?.. А вот я поглощу Суть Пламени! Я искусснее всех в Асгарде в привороте Магии Огня! Но для прeлюдии этого танго с огоньком... Закажу всё меню категории «Вулканический Трындец».
Тор: Э, ты мухлюешь! ТЫ...- Любитель полапать ту мидгардскую чернобровую беловолоску! Мне - два ведра соуса кочхуджан, суп, в котором плавится титан, пулькоги, маринованное в напалме, и салат из призрачного перца! Пусть Хельхейм содрогнется от моего жаркого уплетания! Официант! 
Официант: У нас это называется самгёпсаль и юккэджан… И фирменное принести?
Тор: Два! Одно - мне на один зуб, другое - в качестве подарка из жалости проигравшему - вон этой наглой рыжей накрашенной мосе!
(Начинается пир. Тор заглатывает стейк, на котором еще искрятся огненные угольки, прямо с раскаленной сковороды, не жуя.)
Тор: Ха! Слабо! Это даже не хабанеро, это жалкий болгарский перчик! Давай острее!
Локи: (хитро щурится, аккуратно чуть лизнув маринованный чили, поглядывая на свой шлем) Погоди, брат. Прежде чем ты сожжешь себе вкусовые рецепторы до самого Муспельхейма, ответь: почему твой Мьёльнир никогда не ржавеет?
Тор: Потому что он крутой!.. А-ну, стоять! Уйми свои рога, Локи! Шлем - фу! А ты че ухмыляешься?! Дрессируй свою чертовщину сам! Защищай честь Всеотца!
(Локи театрально падает на пол и начинает бороться со своим собственным шлемом-короной, которым он только что потыкал в молот Тора. Шлем бьет его рогами.)
Шлем (в руках Локи): Дзынь-дзынь!
Локи: Предатель! Как ты мог забрызгать все нам салатом с 888 сортами чеснока?!
Тор (тоже бьет несчастную корону кружкой и молотом, пританцовывая с набитыми до отказа щеками (он давится с аппетитом чипсами с хреном): Получай, изменник! За Одина! За правильную смесь аджики с горчицей! Брат, держи его, я прикрою деморализацией.
(Тор вскакивает, хватает стул и начинает усердно и долго мутузить им пустое место, возле Локи, который продолжает душить мило и смешно собственный головной убор. Пока Тор увлеченно проводит рестлинг-бросок психологической атаки...Шлема! Локи незаметно выливает концентрат соуса призрачного перца в кружку брата вместо пива.)
Локи: Сдавайся, рогатая дрянь (ты - лишь мой головной убор)! Что ты возомнила о себе!?
Тор: (запыхавшись, возвращается за стол) Фух. Победил. Где мое пиво? Этот бой пробудил во мне жажду, достойную девяти миров.
(Тор залпом осушает огромную кружку. В ресторане гаснет свет. Из ушей Тора валит пар. Его лицо становится цвета вареного рака, решившего стать помидором.)
Тор: (хрипло) Ы-ы-ы… Боржомиии!!! Во имя Фарбаути…
Локи (хихикая одной бровью): Вот она, истинная мощь етунов! Закусывай, Торчик, закусывай! (может, вассаби?)
Тор: (хватается за сердце, глаза закатываются) Нет… Локи… Я должен сказать… Жри сам все это это палево… 
Локи: Что-что, брат? Просишь позвать папеньку?
Тор: (окосело обнимает Мьёльнир, лежащий на соседнем стуле) Уйди... Я не все сказал! Мьёльнир… Мой верный, тяжелый друг… Прости меня. Я был плохим хозяином. Я оставлял тебя под дождем молний. Я бил тобой йотунов по морде, хотя мы оба знаем — ты внутри очень ранимый… Я люблю тебя. Не как оружие. И даже больше, чем брата!.. Выходи за меня! У твоего основания такая крепкая рукоятка...
(Мьёльнир молча поблескивает сталью. Тор гладит рукоятку молота.)
Локи: Ну вот. Перец сжег ему последние две извилины. Теперь у радужного моста увели последнюю сторожевую жучку.
(Дверь ресторана распахивается от удара молнии. На пороге стоит Один. Он держит в руке копье Гунгнир, а второй рукой держится за смартфон. Он видит картину: Тор целуется с молотом, Локи вращает огненные кастрюли на кончиках рогов шлема одним пальцем)
Один: Дети… Ой, А я тут просто посидеть "Вконтакте" зашел, а... Вы ? же обещали… Просто мирный ужин… что?Ч Т О ОО?!
(Глаз Одина сначала нерво дергается. Рот его безмолвно материт на древнеодинском тишину неловкой паузы конфуза. Копье выпадает из рук. Затем - Раздается звук падающего тела, похожий на удар Фенрира по Ёрмунганду во время падения в момент догонялок со Слейпниром.)
Тор: (вытирая слезы рукояткой молота) Папа обиделся, что мы не лайкнули твое селфи с Перчаткой Вечности? Пойду утешу.
(Тор делает шаг к Всеотцу, спотыкается о собственную ногу и падает лицом прямо в тлеющие угли жаровни.)
Локи: (подходит к телу Одина, щупает пульс) Так. "Вороньий глаз" не реагирует. Неслыханный во всех мирах уровень обалдевания происходящим. 
(Локи достает телефон, набирает номер.)
Локи: Алло, Вальхалла? Интернет уже верн..ээээ То есть, Да! бронирование на одного. ФИО? Один Всеотец. - Случайное Камео инфаркта. Причина? Увидел пьяного сына, объясняющегося в любви к Мьёльниру. Да, я дрался за его честь, так что уровень палаты - "все включено" за мой счёт. Только фикусы в покоях полейте, он без них жить не может. 
(Локи поворачивается к зрителям, поправляет дымящийся рогатый шлем и заговорщически подмигивает.)
Локи: Главное в нашем Асгарде — вовремя отвлечь дурака. Особенно если этот дурак умеет вызывать грозу. Всем приятного аппетита, кстати, ваш суп уже остыл. И да, чаевые бужу отдавать комплиментами, я-то ел... всего, но лишь по чуть-чуть!

(Занавес медленно опускается под пререкания Локи с официантом и обнимашки с молотом уснувшего пьяного Тора.)
___


#посвящение
Шепот дневников... Снейпа

14 сентября. 2:17 ночи. Кабинет Зельеварения.

Мерзость дня сегодняшнего не поддается описанию, но я попытаюсь, пока котел с костеростом остывает, а Малфой-младший оттирает со стен последствия своего «экспериментального» противоядия (старательный мальчик, подстегиваемый моими оскорблениями (чтоб не зазнавался, но он, думаю, знает, что - это любя :) обещал, что оно заставит Поттера покрыться перьями; Драко солгал — оно заставляет покрываться слизью даже каменную кладку). 
В Хогвартсе завелся... Саламандер. 
Официально он числится приглашенным специалистом по уходу за магическими тварями и ведет факультатив для тех идиотов, которые курс сюсюканья со всякими уродцами с его чемодана ставят выше моих авторских приворотных зелий. Неофициально — это ходячая экологическая катастрофа в помятом твидовом пиджаке. Он улыбается. Мерлина ради, он постоянно улыбается, кажется! У него на лице столько же неглубоких морщин, сколько у меня эликсиров в личной лаборатории, но все они исключительно веселые. Кстати, вкупе с его идиотской привычкой вечно употреблять омолаживающее средство, каждое упоминание о нем в мыслях детей наводит ликования, а о моих уроках - о яде (ха, взаимно, маленькие мерзавчики!)... Это пугает до дрожи в коленях. Когда он смотрит на тебя своими влажными глазами счастливой всем на свете собаки и говорит своим сахариновым голосом: «Северус, какой чудесный оттенок черного у Вашей мантии!», хочется проверить палочку на наличие темных проклятий. 
Я написал жалобу директору. Третью за сегодня (без них мой каждый день считаю прожитым зря). 
«Уважаемый Альбус. Довожу до Вашего сведения, что мистер Артемис Саламандер представляет угрозу санитарно-эпидемиологического характера. Сегодня его нюхлер забрался ко мне в шкаф с редкими ингредиентами и сожрал сушеные глаза ящериц. Он лишь похлопал зверя по холке и пролепетал: "Бинки просто любит блестящее, не ругайте его". Бинки?! У чудовища с зубами, способными перекусить стальную цепь, имя как у домашней болонки? Я требую конфисковать инвентарь этого блаженного...»
Дамблдор прислал ответную записку, привязанную к лапе феникса. Записка пахла карамелью.
«Северус, мальчик мой. Бинки, говорит Саламандер, передает тебе привет и очень извиняется за глаза ящериц. Артемис просто хотел преподнести сюрприз ученикам на открытом уроке. Он оставил тебе взамен пуговицу от штанов Горация Слагхорна. Разве это не чудо дружбы?»
Чудо будет, когда они все подавятся одной пуговицей на троих.

15 сентября. Полдень. Астрономическая башня.

Малфой справился. То есть, облажался так, как умеют только чистокровные аристократы с раздутым эго.
Я спустился на факультатив Саламандера под предлогом проверки уровня испарений из подвала. Занятие проходило прямо во дворе. Двадцать студентов, включая Грейнджер (сидит она ближе всех к этому недоразумению с челкой на один глаз и с веснушками), расположились на траве полукругом. В центре царил этот недоделанный денди. На его коленях спал соплохвост. 
— А теперь, дети, — проворковал этот сумасшедший, почесывая бронированное пузо гигантского насекомого, которое могло бы одним щелчком клешни обезглавить гиппогрифа, — давайте познакомимся с Мистером Пыхом. Мистер Пых сегодня немного стесняется, видите, как он светится нежно-лиловым? Это цвет смущения. Кто хочет его погладить?
Лес рук. Лес полных энтузиазма придурков.
И тут моя гордость, мое безупречное творение педагогической дедовщины — Драко Малфой — вышел вперед.
— Профессор Саламандер, — начал он самым ядовитым своим тоном. — Мой отец пожертвовал нашей школе галеоны не для того, чтобы мы гладили радиоактивных садовых слизней. 
Соплохвост повернул голову. Его фасеточные глаза уставились на Драко.
— Ой, — сказал Саламандер совершенно безмятежно. — Кажется, мистер Пых считает, что Вы ему угрожаете. У них очень тонкая душевная организация. 
Тонкая душевная организация плюнула струей кипящего жира.
К чести Малфоя, он бежал быстрее, чем визжит первокурсник. Жир попал точно в его фирменную платиновую челку. Теперь волосы Драко стоят дыбом, намертво зафиксированные застывшим салом, и слегка дымятся. Выглядит как статуя ангела, пораженного молнией.
Я покрылся пятнами.
— Минус двадцать баллов со всех факультетов, кроме Слизерина, — прохрипел я, глядя на Ньюта. — За порчу школьного имущества. И еще десять — за то, что Ваш... Пых чуть не сварил моего лучшего студента заживо.
Саламандер поднял на меня свои невыносимо добрые глаза. В них плясали чертики.
— О, Северус, не будьте таким букой. Мальчик сам подошел. Мистер Пых просто защищал свои границы. Кстати, состав этого секрета великолепно подойдет для смазки движущихся лестниц. Они перестанут скрипеть!
Он смотрел на меня, ожидая одобрения. Я молча развернулся и ушел, чувствуя спиной его ласковую, всепрощающую ухмылку.

18 сентября. Кабинет зельеварения.

Грейнджер пропустила мою контрольную по теме «Заговоренная вода и отвары с присушкой». Явилась вся в синяках, счастливая, пахнущая болотной тиной и восторгом. 
— Где Вы были, мисс Всезнайка? — прошипел я, нависая над ней. — Решили, что разводить гигантских тритонов интереснее, чем изучать свойства цыганских колдовских жидкостей?
— Профессор Снейп, там был детеныш рунеспура! — выпалила она. — У него лапки красивые, складываются в древние руны, если его напугать! Профессор Саламандер сказал, что это величайшее открытие в криптозоологии за последние сто лет!
— Профессор Саламандер скажет, что пикси — это отличная альтернатива почтовым совам, если одна такая тварь выклюет ему глаз, — процедил я. — Десять очков с Гриффиндора за прогул. И отработку у меня в личном кабинете. Будете месяц чистить котлы и расставлять образцы.
Она фыркнула и ушла. Но перед этим обернулась:
— А Вы знаете, профессор, он и про вас говорил. Сказал, что ваше Многосущное зелье имеет идеальную текстуру. Как жидкий бархат. 
Я захлебнулся воздухом.
Жидкий бархат!!! Этот клоун-нянька всяких вшивых монстров... Этот ходячий зоопарк посмел оценить мою работу. Положительно. 
Я схватил пергамент.
«Альбус. Саламандер развращает учеников. Грейнджер забросила учебу ради копания в грязи. Сегодня он выпустил в теплицы Спраут лунную жабу. Она размножается делением от любого громкого звука. К утру Помона будет погребена под квакающим ковром. Если ты не уволишь его, я буду из принципа срывать его каждый факультатив или... уволюсь сам».

20 сентября. Совместный урок. Катастрофа.

После этой записки,.. как вы думаете, что?Дамблор решил, что нам нужно срочно и покрепче «подружиться». Для обмена опытом. Он столкнул нас лбами на сдвоенном уроке: седьмой курс, тема «Зелья повышенной агрессивности с использованием компонентов редких тварей».
— Итак, — начал я, наслаждаясь запахом формалина и страха. — Сегодня мы варим Костерост экстра-силы. Температура кипения — критична. Шаг влево, шаг вправо — и ваши кости будут расти сквозь кожу всю оставшуюся жизнь.
Ньют стоял рядом, лучезарный, как витрина кондитерской.
— А можно добавить щепотку пыльцы докси? — пропел он, заглядывая в мой котел через плечо. От него пахло сеном и молоком. — Видите ли, Северус, кальций усваивается лучше, если нервная система предварительно подверглась легкому, щекочущему стрессу. Докси создают идеальный фон для регенерации!
Студенты замерли. Я медленно повернул голову. Мое лицо, полагаю, напоминало маску дементора после тяжелого рабочего дня.
— Вы предлагаете, — произнес я мертвым шепотом, — бросить паразитических насекомых в мой идеально сбалансированный рецепт?
— Всего одну щепотку! — просиял он. — Для науки! Давайте, ну же! Вместе! Раз, два...
Он сыпанул пыльцу.
Котел взорвался. Не огнем — нет. Из него ударил гейстер густой, переливающейся всеми цветами радуги жижи. Она была теплой, липкой и пахла клубникой.
Она окатила нас с головы до ног.
Мы стояли посреди класса, покрытые радужным сиропом. Студенты рыдали от хохота. Даже Крэбб с Гойлом, обычно непрошибаемые, катались по полу.
Ньют слизнул каплю с губы.
— Ммм, — протянул он. — Клубника. И нотки жженых волос. Очень изысканно, Северус. Напоминает конфеты Берти Боттс.
Я посмотрел на свою руку. Радужная слизь стекала с моих пальцев. Моя лучшая черная рубашка стала похожа на наряд ярмарочного шута.
Я открыл рот, чтобы испепелить его на месте. Но он вдруг перестал улыбаться. Он наклонился совсем близко, стер большим пальцем радужную каплю с моей скулы и тихо, абсолютно серьезно сказал:
— Ваше зелье действительно было идеальным. До того, как я его испортил. Простите. Я увлекся. Ваша репутация ледяной мегеры мужского пола вполне заслуженна, кстати. Она защищает Вас от людей куда эффективнее, чем щитовые чары.
Смех в классе стих. Стало слышно, как булькает зелье в соседнем котле. А потом взрыв хохота удвоился.
Ярость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив звенящую пустоту. Мы стояли в сантиметре друг от друга, липкие, воняющие клубникой, и смотрели глаза в глаза. Впервые за все время — без сарказма с моей стороны и без сахарного сиропа с его.
— Завтра в восемь утра, — выдавил я, стараясь вернуть голосу привычную язвительность, но получилось как-то глухо. — Фрико Саломерзень! Вы будете отмывать мой кабинет. Без магии. Зубными щетками. Или я Вас придушу ими!
Ньют моргнул. И снова расплылся в своей убийственной улыбке.
— Только если потом Вы научите меня варить тот антидот, который превращает бородавки в бабочек. У Бинки скоро линька, хочу украсить его панцирь.

21 сентября. 23:00. Кабинет директора.
Я положил на стол Дамблдора стопку пергаментов высотой с Хогвардс. Все мои жалобы за последний месяц. 
— Что это? — спросил он, снимая очки-половинки.
— Заявление о признании профессора Саламандера негодным к преподавательской деятельности, — процедил я. — И рапорт о списании двух дюжин зубных щеток. Он их сгрыз руками своего очередного чучела. Говорит, "помогает думать любимцу". 
— Северус...
— И еще, — перебил я, чувствуя, как горят уши под взглядом старого манипулятора. — Передайте Грейнджер, что ее отработка отменяется. Пусть идет тискать своих рунепсуров. Но если завтра на моем столе не будет эссе на три фута о побочных эффектах пыльцы докси при взаимодействии с кальцием дракона, я скормлю ее этому вашему любителю блестящего и... гриффиндорок (не надо смотреть так, словно и вы делаете вид, что ничего не знаете, слыхал я про вашего Артемиса и его "лучшую студентку" всякое).
Я развернулся, чтобы уйти.
— Северус, — окликнул меня Дамблдор. — Почему тогда... ты его прикрывал все эти годы? Жалобы жалобами, но всякий раз, когда Министерство хотело закрыть его исследования или арестовать за контрабанду карт мест обитания взрывопотама, именно твои экспертные заключения спасали ему карьеру.
Я остановился в дверях. Тень капюшона скрыла мое лицо.
— Потому что мир для меня делится на две категории людей, Альбус. Те, кто умеет варить идеальное Многосущное зелье, и те, кто способен назвать соплохвоста «мистером Пыхом» и выжить. Саламандер делает этот прогнивший замок невыносимым. Он раздражает меня до потери пульса. Этого достаточно, чтобы считать его... другом. Проваливайте.

Постскриптум. 22 сентября. Утро.

На моем рабочем столе лежит свежий пергамент. Почерк округлый, детский, невероятно позитивный.
«Дорогой Северус! Спасибо за вечер с щетками. Это было почти так же весело, как купание мантикоры. Я нашел кое-что интересное в подземельях, пока искал слив для раковины. Оно живет в старой цистерне. Светится синим, мурлычет на парселтанге и отказывается выходить. Назвал ее Миссис Плюх. Она немного мнительна, ведь сторожит укладку яиц, предупреждаю. Не могли бы Вы одолжить мне пару литров свежей крови единорога? Мисссис Плюх выглядит голодной, а Вы единственный, кого она пока не попыталась съесть. Целую, Ваш Н.»
Оно живое. Под моим кабинетом живет нечто, говорящее на змеином языке, питающееся кровью единорогов, и единственное существо во всем замке, которое пытается меня убить, но сдерживается из вежливости. И с выводком еще!
Я плеснул себе Огденского. Старого урожая.
Придется идти в Запретный лес. Единорогов жалко. Миссис Плюх и ненаглядных ее деточек — почему-то нет. Возможно, потому что впервые за долгие годы моему ледяному спокойствию угрожает угроза, которая нравится мне самому.
А еще сильнее меня беспокоит вопрос: откуда Саламандер знает парселтанг и сможем ли мы это обсудить (несмотря на мои противоречия по отношению к нему) в будущем за чашкой чая?

[GazeRo888]

#версия
Идея - by Ed Collet  
Паломничество в Страну "Мельмонт" Оскара Уальда (Автобиографический Секретный утерянный этюд 

Глава I. О скуке, шелке и звоне невидимых цепей

Я, тот, кого вы можете читать :) под именем - Себастьян Мельмонт, всегда полагал, что величайшая трагедия современности — это не нищета духа, а отсутствие достойного стиля. Бедность можно скрыть за веером из страусиных перьев, но дурной вкус выдает джентльмена с головой, как дешевая позолота на дверном молотке. Мой дом в Челси был моим манифестом: черные дубовые панели, бархат цвета запекшейся крови, павлиньи перья в севрских вазах. Я жил внутри собственной метафоры, ибо жизнь без эстетики — всего лишь физиология, недостойная пера художника.
В тот вторник я диктовал своему молчаливому секретарю (человеку столь же невыразительному, как промокашка) главы нового романа. Главный герой, милорд Прекрасный Принц, рассуждал о порочности материализма... Восхвалением удовольствий красоты и молодости. Фразы текли легко, словно старое бургундское, они были остры, отточены и абсолютно пусты. В камине трещали поленья, за окном лондонский туман пожирал газовые фонари. 
И тогда раздался звон.
Он не принадлежал этому миру. Это была тяжелая, скорбная музыка старой бронзы, перемежаемая сухим стуком дерева о дерево. Звук исходил не из коридора. Он рождался прямо у моего кресла.
Я поднял глаза. Передо мной стоял он. Старый знакомый из Кентервильского Замка. Юноша неземной, почти болезненной красоты, чья кожа напоминала тончайший китайский фарфор, освещенный луной сквозь толщу болотной воды, он был так похож на милорда "принца", на... меня. На нем была рубаха эпохи Тюдоров, некогда белая, теперь истлевшая до состояния лунного кружева. Но главное — цепи. Тяжелые, ржавые вериги опоясывали его стан, сковывали тонкие запястья, тянулись к ногам и, что было ужаснее всего, тугой спиралью обвивали шею, исчезая где-то под распоротым воротом. Каждое его движение сопровождалось тем самым погребальным звоном.
— Вы испортите паркет, — холодно заметил я. — Мои слуги только вчера навели восковую полировку. К тому же, этот маскарадный костюм чудовищно вышел из моды еще при Королеве Тауэра и Отрубленной Мечом Головы. Эстетически вы — провал, мой дорогой фантом.
Призрак Кентервиля — да, это определённо он, ибо кто еще мог это быть, кроме персонажа моей самой ранней, самой пылкой юности? — медленно опустился в вольтеровское кресло напротив. Цепи проползли по обивке, оставляя на дорогом шелке полосы рыжей пыли. Его бледные губы дрогнули.
— Ты пишешь обо мне, Себастьян, — сказал он голосом, похожим на шелест осыпающейся штукатурки. — Но ты забыл звук моих оков. Ты забыл, как сияет луна в моем подземелье. Ты оставил меня в вечности, а сам ушел пить чай с критиками.
Я рассмеялся. Смех получился безупречным — легким, чуть утомленным превосходством.
— Призраки существуют лишь для тех, кто верит в потусторонний мир, любезный. А я верю исключительно в силу глагола и размер аванса. Вас нет. Вы — неудачный черновик. Плод юношеской меланхолии, которую я давно обменял на цинизм. Будьте добры, испаритесь во всех смыслах, пока я не велел протопить камин пожарче.
Но когда я снова взглянул на него, кресло было пустым. Лишь слабый запах сырости и гниющих роз остался висеть в воздухе. И на подлокотнике, там, где покоилась его рука, темнело влажное пятно.

Глава II. Об исписанной бумаге и предательстве памяти

Сомнение — это первый признак того, что стиль начинает уступать место чувству. Иди порой, что гаже - совести. Ненавистное состояние. Чтобы избавиться от него, я решил прибегнуть к испытанному лекарству всех великих эстетов — алкоголю и перечитыванию собственных ранних дневников. Если призрак реален, значит, мой рассудок приказал долго здравствовать. Значит, нужно провести достойные его поминки.
На дне секретера, среди счетов от портного и засушенных орхидей, лежала тетрадь в переплете из темно-зеленой кожи. Я не открывал ее лет десять. Она должна была содержать мои восторги по поводу Байрона и едкие заметки о провинциальных актрисах, обращающиеся со слогом Шекспира, как с платьицами для кукол.
Я открыл ее дрожащими пальцами.
Почерк был моим. Тот же наклон вправо, та же хищная элегантность росчерков. Но слова… Слова принадлежали не моему разуму, а той части моей реальности, которую я ампутировал ради успеха.
«14 октября. Он смеялся надо мной сегодня. Сказал, что мои цепи — это просто плохо сидящий фрак общества. Как он глуп. Мой идеальный денди, мой жестокий наперсник. Он видит во мне лишь пугало, которым можно стращать гостей на Хэллоуин. Но если бы он знал, какая бездна тайн скрыта под этой ржавчиной... Я пишу ему письмо кровью из тюрьмы собственного сердца, хотя знаю, что бумага останется белой».
Дальше шло описание сцены, которой никогда не было в моей жизни. Утешение друга в прочтении письма в заброшенной часовне, сорванная с шеи цепь, впившаяся в ладонь парня, его шепот, переходящий в экстаз познавающего. 
Я отбросил тетрадь, как ядовитую змею. Безумие. Чистейшее безумие. Вероятно, в дни своей голодной молодости, пытаясь продать издателям хоть какую-нибудь готическую чушь, набросал эту сцену, да так прочно забыл, что теперь мозг подсовывает мне чужие фантазии под видом реальности. Альтер эго обретает плоть — банальный сюжет для второсортной книжки под стук колес поезда.
Чтобы доказать себе абсурдность происходящего, я спустился в библиотеку. Там, над камином, висел единственный портрет, который я позволил себе оставить после смены имиджа. Юноша в старинном камзоле, с моими нынешними чертами лица, но с глазами, полными такой вселенской тоски, что даже пыль казалось слишком веселой компанией для него.
Кентервильский дух. Мой триумф двадцатилетней давности. История о том, как современные американские буржуа выживают древнего аристократа из родового гнезда с помощью патентованного пятновыводителя «Воспер» и машинного масла для смазки заржавевших доспехов. Рассказ принес мне первые серьезные деньги.
Я смотрел на портрет. Призрак должен был появиться сейчас. Обязан. Ему нравится театральщина.
Тишина сгущалась. За окном кричала одинокая сова. 
— Ну же, выходите, мой закованный друг! — бросил я в сумрак библиотеки. — Или боитесь, что я процитирую вас дословно и уличу тем в плагиате... самого себя?
Темнота ответила мне тяжелым вздохом. Не моим.
Из угла, где стояла статуя Пана, отделилась фигура. Цепи волочились по полу беззвучно — впервые за все время.
— Пятновыводитель, — тихо проговорил он. — Какая банальность. Ты продал мою трагедию за шесть гиней и похвальную рецензию в утренней газете. Ты превратил мою вечную беседу в анекдот для аристократиков.
— Я превратил тебя в бестселлер, — парировал я. — Что может быть долговечнее золота?
— Только кровь, — прошептал он, делая шаг вперед. — Кровь, которая засыхает между камнями подвала.

Глава III. О геометрии дома и анатомии праха

Ночь прошла в работе. Я писал лихорадочно, желая изгнать морок силой чистого искусства. Я создавал новый рассказ, где высмеивал саму идею привидений. Герой-Себастьян находил всему рациональное объяснение: сквозняки, игра света на окислившейся меди, нервное истощение гения. Текст получался блестящим, убийственно остроумным. 
Под утро, отправив рукопись издателю, я почувствовал свинцовую усталость. Спускаясь на кухню за содовой, я заметил нечто странное. Линолеум в холле возле маленькой кладовой под лестницей вздулся. Рисунок паркета пошел странными концентрическими кругами, словно вода, в которую бросили камень.
Ручка двери кладовой была ледяной.
Я дернул ее. Дверь, которую не открывал со дня переезда — зачем писателю запасы консервированного супа, если есть доставка из ресторана «Савой»? — поддалась с тошнотворным скрипом. Изнутри пахнуло не затхлостью старого белья. Пахнуло землей. Глубокой, влажной могильной землей.
Лестница уходила вниз, в кромешную тьму. В доме не было подвала. Дом стоял на монолитном фундаменте викторианской эпохи. Архитектурный казус, галлюцинация или...
Я зажег спичку. Желтый огонек осветил крутые ступени, покрытые липкой слизью. Спускаться пришлось недолго. Каморка размером четыре на четыре шага. Стены выложены старым кирпичом.
А в центре, на низком гранитном постаменте, стоял открытый свинцовый гроб.
Спичка обожгла пальцы и погасла. В наступившей темноте я слышал лишь оглушительный стук собственного сердца. Собрав остатки литературного мужества, я чиркнул второй спичкой.
Склеп встретил меня запахом тления и вековой пыли. Внутри гроба лежал скелет. Время и сырость не пощадили его: желтоватые кости местами проела зеленоватая гниль, ребра рассыпались в прах от одного движения воздуха. Но одежда сохранилась. Истлевший бархат, пряжки туфель ручной работы.
И маленькая книжица в костлявых пальцах левой руки. Пергамент раскис от влаги, но чернила проступили на нем ядовито-ржавыми буквами.
Я осторожно, двумя пальцами, извлек ее. Титульный лист.
«Истинный дневник мыслей. Автор — Себастьян Мельмонт».
Дата издания — 1823 год.
Мой взгляд метнулся к стене. Там, прислоненная к грубой кладке, стояла картина. Портрет, написанный маслом на толстом холсте. Рама почернела от времени. Краска пошла глубокими трещинами-кракелюрами.
С холста на меня смотрело лицо Кентервильского призрака. То самое лунно-бледное лицо, те самые темные глаза, полные упрека. Но художник запечатлел его живым. И на шее юноши уже виднелись багровые следы — начало тех самых железных колец, которые позже станут его проклятием.
Я подошел ближе. Подпись в углу картины едва читалась: «Автопортрет. С. Мельмонт. 1821».
Земля ушла из-под ног. Кое-как перся рукой о край гроба. Пальцы коснулись чего-то холодного и металлического. Опустив взгляд, я увидел, что нижняя челюсть скелета лежит отдельно. Между пожелтевшими зубами был зажат ключ. Старинный, витиеватый ключ от несуществующего замка.
Значит, никакого двойника нет. Нет мистического альтер эго. Есть сухой факт антропологии и библиографии. Был писатель Себастьян Мельмонт. Готический романтик, пьяница, человек с душой настолько черной, что ему потребовались внешние атрибуты греха — цепи. Он умер здесь, в этом доме, задолго до того, как первый камень современного Челси лег на болото. Умер молодым, возможно, от разрыва сердца или петли, оставив после себя легенду.
А я… Я, современный, успешный, пресыщенный "Себастьян Мельмонт" — лишь нелепый самозванец, присвоивший имя мертвеца вместе с купчей на недвижимость. Вся моя исключительность, весь мой стиль оказались украденными у трупа.

Глава IV. О последнем акте милосердия

Я поднялся наверх, шатаясь, словно пьяный. Солнце заливало столовую. Все вернулось на свои места: рациональный мир, здравый смысл, завтрак. Никаких цепей, никаких склепов. Просто старый дом с плохой вентиляцией, вызвавший миазмы и кошмар. Картину можно сжечь, гроб замуровать, историю продать газетчикам как забавный курьез.
Я сел за стол. Нужно работать. Новый роман ждет.
Мое перо зависло над бумагой.
— Ты ошибся, — прошелестело совсем рядом.
Он сидел на краю стола, свесив одну ногу. Цепи снова сияли первозданной бронзой. Он выглядел почти счастливым.
— Ты искал тело, чтобы похоронить миф, — продолжил Призрак. — Но тела больше нет. Гниение завершило свою работу. Остался только я. И осталась правда.
— Какая правда? — выдохнул я. Горло пересохло. — Что некий сумасшедший в восемнадцатом веке носил железо и марал бумагу? При чем тут я?
— Посмотри на свои руки, Себастьян.
Я посмотрел. На моих запястьях, поверх белоснежных манжет, тускло поблескивали узкие железные браслеты. Они не имели веса, но кожу под ними жгло огнем.
— Ты думал, что создал меня, — шептал он, и его голос теперь звучал в унисон с моим собственным внутренним монологом. — Но это я ждал тебя. Этот дом притягивает носителей имени. Мы — одно целое, разорванное временем. Ты написал мой рассказ, чтобы спасти меня от забвения, а я довел тебя до этого подвала, чтобы показать тебе твою подлинную родословную. Ты спрашивал, живу ли я вместо тебя и каковы твои настоящие чувства? Да. Потому что ты разучился их чувствовать. Ты заменил страсть синтаксисом.
Он встал. Звон заполнил комнату, вытесняя кислород.
— Куда ты идешь? — спросил я, хотя знал ответ.
— Туда, куда уходят все хорошие персонажи, когда автор ставит точку, — улыбнулся он. — В переплет. Но прежде я заберу то, что принадлежит мне по праву крови и сюжета.
Он двинулся ко мне. Я хотел вскрикнуть, отстраниться, но тело отказалось повиноваться. Он проходил сквозь меня, как лунный свет проходит через стекло. Ледяная волна прокатилась по моим венам, вымывая оттуда тепло, амбиции, страх перед критиками и любовь к хорошей кухне. Вместе с этим льдом в меня хлынуло нечто иное — тяжесть столетнего одиночества, боль неразделенной любви и сладкая мука творчества, не знающего гонораров.
Цепи сомкнулись вокруг нас обоих на долю секунды, издав финальный, чистый аккорд, и растворились в воздухе.

Эпилог. О сомнении как высшей форме стиля

Я очнулся на ковре в библиотеке. Вечерело. Голова была ясной, как горный хрусталь. Я чувствовал себя обновленным и бесконечно уставшим.
Я встал и подошел к столу. На нем лежала стопка бумаги — ровно двести листов. Исписанных моим ровным, каллиграфическим почерком. Роман. Тот самый, лучший. Психологический триллер о писателе, которого преследует его собственный персонаж. Текст был закончен. Идеальная композиция, безупречные диалоги. Каждая фраза резала, как стекло.
Но внизу последней страницы стояла подпись. Та самая, с титульного листа найденного дневника, выведенная изящной вязью девятнадцатого века:
Sebastian Malmont.
У меня перехватило дыхание. Значит, это написал мертвец? Значит, Призрак действительно существовал и управлял моей рукой? Рациональная часть моего мозга немедленно предложила десяток объяснений: автоматическое письмо, глубокий транс, диссоциация.
Я взял листы, намереваясь бросить их в огонь. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Мне нужна моя жизнь обратно.
Но прежде чем швырнуть рукопись в камин, я пробежал глазами последнюю строчку эпилога. Ту, что я совершенно точно не помнил, чтобы печатал секунду назад:
«Говорят, истинный талант не умирает. Он лишь меняет перчатки. Иногда эти перчатки оказываются саваном. Можете считать это произведение автобиографией. Можете — чистым вымыслом. Автор оставляет за вами право выбора, ибо сомневаться в собственном существовании — это единственное развлечение, которое переживет любую моду. P.S. Кстати, проверьте ваш винный погреб. Запах земли въедливее типографской краски».
Я замер. Огонь в камине вспыхнул ярче, хотя я не подбрасывал дров. Откуда-то снизу, из-под тяжелых дубовых половиц, донесся тихий, одобрительный смех. И следом за ним — знакомый, едва уловимый звон старой бронзы, удаляющийся в сторону кухни.
Я выпустил листы. Они рассыпались по полу белыми птицами.
Рациональность дала окончательную трещину. Призрак получил успокоение, найдя свое истлевшее тело? Безусловно. Писатель в смятении фиксирует происходящее? Очевидно.
Но сомнения не прошли. Напротив, они кристаллизовались в абсолютную уверенность. Ведь если текст лучшего романа дописал мертвец, используя мою руку как перо, то кто именно сидит сейчас в кресле, смотрит на пустой камин и боится обернуться к открытой двери библиотеки? Тот, кто носит имя Себастьяна Мельмонта по паспорту придумок, или тот, кто вписал это имя в вечность первым? 
И чей желудок сейчас требовательно урчит, напоминая, что ужин в «Савое» заказывать бесполезно, если единственная приличная еда в этом доме растет на глубине шести футов под землей?..

[GazeRo888]

#байка
8 жених
Глава 1. Синяя Борода,.. Печеньки и тетрис

На арене Удивительного Цифрового Цирка, однажды... (как всегда) царил уютный кавардак. Кейн восседал на своем троне из неоновых трубок, задумчиво вращая в белых перчатках стразовую запонку. Его серебряно-золотые волосы искрились под светом софитов. Рядом парил Пузырек, переливаясь всеми оттенками синей звездочки.
— Итак, — протянул он, щелкая юными пальцами. — Сегодня у нас - вечер страшных сказок. Кто начнет? Рапунцель? Красная Шапочка?
— Я за «Гензель и Гретель», — хмыкнул Джекс, поправляя черную чёлку с раскосого глаза и фиолетовое ухо своего плюшевого кигуруми в виде кролика. — Там хотя бы можно было пожрать перед тем, как тебя съедят.
— Ты всегда о еде, — фыркнул Кауфмо, закидывая ногу на ногу. На его рубашке с принтом грустных клоунов один из нарисованных лиц скорчил зеркальную гримасу. — Это говорит о твоей глубокой психологической травме.
— А я считаю, что Синяя Борода был чудовищно недопонят! — воскликнул Королер, поправляя очки. Он сидел на полу, скрестив ноги, а его мантия короля смешно топорщилась поверх свитера с шахматной доской. — Мужик просто любил чистоту и личное пространство! Восемь жен... Да у него шкафов не хватало!
Кейн чуть жеманным манером театрально закатил глаза, открыв было рот, под дружный хохот аватаров.
Именно в этот момент, прямо сквозь стену пряничного домика, который служил декорацией для (заготовленного им, после марафона по фольклорным и авторским байкам) Приключения «Съешь меня ! (диабет не поможет)», открылся портал. Из него вылетел бумажный самолетик, сложенный из пергамента с подозрительно светящимися рунами, и тюкнул Конферансье Цирка прямо по черному цилиндру.
Кейн развернул послание дрожащими от любопытства пальцами:
«Дорогие властители цирковых пикселей! Принцесса Полумна (или "Полундра", почерк анонима был неразборчив) заблудилась в Мультиверсуме. Она потеряла уже восьмого жениха. Предыдущие семь либо сбежали, либо превратились в тыквы, либо требуют возврата средств за моральный ущерб (я сам не понял), передаю слухи... - разберитесь сами ;). Нужны новые добровольцы. Оплата: вечная слава и печеньки (возможно).»
— Ой, хоть бы принцесса нас дождалась... — пробормотала звездочка тоном дружеского подкола.
— Да, она дождётся... С нашего разрешения! — хохотнул старший её собрат, и по шатру пронеслась опять волна виртуального смеявшегося эха.
— Печеньки решают всё, — решительно заявил Джекс, вставая с циркового шара, катавшегося по низко подвешенном канату, и навостряя уши и свои, и кигуруми.
— Мы - аватары Цирка, мы бессмертны, квестов много не бывает, — пожал плечами Кауфмо. — Почему бы не сыграть роль женихов для сюжета?
— Тогда все решено, бро! Погружение! — скомандовал Кейн, взмахом рук открывая путь сквозь сказочное диджитал-пространство.
Последнее... вокруг них дрогнуло, осыпалось кубиками сахара и загрузочным экраном. Они рухнули вниз головой, но приземлились мягко — на платформу цвета ядовито-лаймового лимонада. Вокруг высились гигантские тетрис-блоки, уходящие в стратосферу. Осколки этого, довольно вкусные, попадали парню в костюме кролика в рот, а он от растерянности проглатывал их, не думая,
— Ну что ты все дорожишь при перекусе и жуешь все при страхе?))) так окончательно перезапутаешься, — наставнически произнес Королер, вытирая от крошек сладостей усы, помогая Джексу выпутаться из крупных обломков головоломки. — Сначала смотрим по сторонам, потом жуем инвентарь.

Глава 2. Сон Нюхля и коса Локи

Первая локация встретила их туманом и мостиком, сплетенным из полупрозрачных призраков. Призраки были милыми, одетыми в резиночки в мелкие смайлики, и весело чирикали:
— Пропустите, мы опаздываем на кружок по бугагашкам...
Пузырек материализовал огромную золотую монетку.
— Бегите, я займусь ими! — пропищал ИИ. — Берем пример с магозоологов! - внезапно... он взглядом ткнул в то, что показалось из-за ближайшего тетрис-блока - портрет в тяжелой раме. С холста на них смотрел юноша с кудрявой челкой, закрывающей один глаз, и веснушками. Рядом с ним возилось черное пухленькое потешное существо, похожее на утконоса, страдающего развеселой бессонницей.
— Тише, Нюхль, тише, — мягко сказал портрет Ньюта Саламандера. — Ты разбудишь Пятаки Пикси во сне, они начнут воровать чужие монетки наяву.
— Нам нужна цепочка, чтобы отвлечь этого чернопопика, — крикнул Кейн. — Одолжишь пару империалов из подсознания своего питомца?
Ньют кивнул, сонный нюхль чихнул радугой, и из его носа посыпались золотые монеты.
Пока Джекс строил живую цепь из поющих золотистых печенек в виде монеток, Королер заметил движение наверху. Из окна башни, собранной из синих блоков «I», свисала длиннейшая золотая коса.
— Рапунцель, спусти косуньки! — вдохновленно-дурашливо крикнул Кауфмо.
Коса дернулась, удлинилась еще на метр и попыталась схватить мим-персонажа за нос.
— Не-а, это иллюзия, — раздался хихикающий мужской голос сверху. Из зеркала на стене башни им подмигнул рыжий трикстер с подведенными жёлтыми глазами со зрачком волка. — Привет от асгардского филиала. Ущипните от моего имени там наверху - одну из моих копий, она сегодня не в духе.
Сказав это - Локи щёлкнул пальцами, и коса рассыпалась конфетти. Королер, недолго думая, достал из кармана мантии огромные портновские ножницы и одним движением обрубил, все отрастающую, косу Версии, отправив обрезки падать на головы спутникам.
— Зачем?! — взвыл Кауфмо, отплевываясь от золотых нитей.
— Чтобы не путалась под ногами! — гордо ответил за помощника Кейн.

Глава 3. Рад-термиты ...Путь Комбинезошки

Выбравшись из, припрятанной под этим пышными великолепием, болотистой низины, где пахло сверчками и гнилыми яблоками, группа наткнулась на странное зрелище. По трясине бродило нечто долговязое, бордовое и почти спящее на ходу. При ближайшем рассмотрении это оказался парень в бордовом парике и сине-желтом комбинезоне с цифрой 88 (баг, безудержного воображения Его Величества Online, все пересекал всякие миры, неожиданно и скоро, как щелкал семечки).
— Элайджа? — ахнул Джекс. — Твой костюм убежища протекает!
Юноша-гуль поднял голову. Его кожа слегка фосфоресцировала.
— Уровень радиации здесь зашкаливает, — прохрипел он радостно. — Но посмотрите, какие чудесные создания! Мой фонарик почти сел, но эти малыши светятся лучше любой лампочки.
Он указал на землю. Под ногами кишели рад-термиты, оставляющие за собой шлейф неонового сияния, выводившие из этого мирка.
— Вот наша тропинка, — просиял Пузырек. — смущённо он решил оправдаться за помощь. - А мы тут... Шли-шли-шли... Но это — не Приключение, ..а жизнь! (жизнь тут фигура речи :) 
Следуя за светящимся следом насекомых, они выбрались на сухой берег, где их уже ждали. На покосившейся скамейке сидела незнакомая женщина преклонных лет в таком же комбинезоне 88, но темно-темно синем. Волосы ее стояли дыбом от статики.
- Это и есть "Принцесса"? - в ужасе прошептал парень с рубашкой в принт клоунов.
— За принцессу спасибо, милок! - откликнулась старушка. - Но я - Синяя Комбинезошка. Одиночка, старая дева старых лет и выжившего ума, — представилась она скрипучим голосом. — Вход в бункер без номера закрыт. Пароль знаете?
— А пирожки можно? — с надеждой спросил Кауфмо, сглатывая слюну.
Комбинезошка нахмурилась, встала, размахнулась своей костлявой рукой и отвесила тому такой звонкий подзатыльник, что улыбки циркачей на его одежде пошли рябью. Кауфмо, ошарашенный и взбешенный, проявил удивительную прыть, умыкнув из-под её носа корзинку с вожделенным лакомством (он заметил их раньше всего) и раздал торопливо товарищам.
— Я и в вас эти пирожки затолкаю с луком, свистульки! И не буду испытывать ни скорби, ни угрызений совести! — оскорбленно-отвлекающе погрозил ей и, тявкающему у её ног, рад-койоту, аватар, увлекая в бег свою команду, гордо швырнув в Синюю бабусю последний надкушенный огрызок.

Глава 4. Парад...Женихов

Все так торопились кушать на бегу и спасаться от преследования, что не заметили, казалось, как дальше... начался просто форменный балаган. Пространство лихорадочно генерировало для наших героев одни "сказочки" за другими. То в египетской пирамиде мумия-фараон требовала придумать каламбур про сфинкса, иначе обещала привязать их туалетной бумагой к саркофагу. То в замке готического, под наблюдением Харона реки Стикс, доктор Франкенштейн пытался пришить улыбку Чеширского кота к своему монстру, отчего тот теперь постоянно рассказывал несмешные анекдоты. То в лесу самурай в шлёпанцах плутал вокруг собственной катаны, пытаясь найти выход из одной сосны))) Дон Кихот же чуть позже сражался с ветряной мельницей в шахматы, используя вместо фигур шашки. Каждая съеденная шашка издавала шутку про "РишельЯ и кольЯ". А после - за ними по пятам стал красться Человек-Невидимка, который громко чихал каждые пять минут, выдавая свое местоположение, и Дориан Грей, который жаловался, что фильтр красоты в смартфон нового поколения лагает, показывая ему морщины его портрета. 
Причём, каждый, из этих встречных чудиков, называл себя «потерянным женихом принцессы». И все они описывали одну и ту же девушку: высокая, смуглая, с раскосыми глазами, корону носит в виде бляхи на поясе, а на голове не носит и диадемы, красивая, с черными волосами и белыми бровями, левитирует и требует приносить ей тапочки силой мысли; никто никогда не видел страны, которой она правит, но каждый знает, как туда попасть.
Наконец, посреди танцпола, где Королер отбивал джагу с индийским раджой, а Кауфмо торговался с цыганским колдуном за рецепт правильного фаер-шоу, Кейн остановился.
— Так ну все... Хватит с меня! — судорожно приговаривал он, запальчиво бросая в костер веер карт таро и побрякушек с себя, от последнего поединка, и музыка стихла. Невидимка врезался в невидимую стену, а Дориан Грей споткнулся о собственную драму. — Хватит с меня этой дури или я окончательно тронусь прямо сейчас! Абсурднее и страшнее Приключений даже я не создавал за всю историю Удивительного Цифрового Цирка! Где, наконец, двоичный код возьми, эта дура в короне (или, хоть один, её дурак)!? Где хотя б, наконец, нормальные сказки ОО?
— Да что ты все «жили»- «были»? — прыснул, не удержавшись, Джекс, сидя на гигантском пучеглазом, желейном лягушкоподобном, цветке, с короной). — Уже определись — или были, или жили!
Кейн кивнул и... Заводил магические пассы Цифрового Цирка. Мир замерцал. Пряничные стены, тетрис-блоки, мумии и донкихоты растворились в коде. Команда оказалась под родным куполом, тяжело дыша и отряхиваясь от болота, гари и формальдегида.

Глава 5. Тайна Приключения с... обнимашками

Королер снял мантию короля, оставшись в домашнем свитере, и подошел к главной консоли управления.
— Поздравляю, господа, — сказал он, выводя логи системы на большой экран. — Сдается мне... Никакой потерянной принцессы и не существовало. Никаких её женихов тоже. 
— То есть мы рисковали жизнями ради фантома? — возмутился Кауфмо.
— Нет, — хитро улыбнулся Пузырек, подлетая экрану. — Оказывается... - он копнул на проверку потаенный код пишушихся параллельных реальностей, - Наши девочки — Помни, Гэнгл, Королева, Зубл, Риббит и Рогатта — решили, наверн, что мы заскучали и устроили нам сюрприз. Они написали скрипт-квест, собрали ассорти из сказок и запустили генератор случайных тропов. А вы, парни... прошли идеальный стресс-тест вашей самой яркой, хоть и самой абсурдной, реальности.
В дверях технического отсека показались виновники торжества. Прелестные женские цифровые помощники кокетливо-стеснительно поправляли причёски и наряды.
— Простите, если было слишком крипово, — нашлась Помни.
Кейн посмотрел на свою команду. Серебряно-золотые его волосы растрепались, стразы под гримом глаз немного съехали, красный сюртук был покрыт сажей от египетских факелов. Он вздохнул, подошел к девушкам и парням сгреб в охапку, сколько смог ухватить.
— За попытку — 8 баллов каждому, за каждого жениха и бонус от меня и принцессы лично, — с улыбкой объявил он. — А теперь... Полагаю уж тааакое Приключение точно достойно небольшого сказочного пира!
Он запустил генерацию вкусняшек. Джекс уплетал синтезированные углеводы, Кауфмо весело мазал маслом булочку (под бдительным взглядом пустых тарелок), а Королер, торопливо жуя бургер, чертил схему идеальной защиты от несанкционированных порталов.
— Знаешь, коллега, — вдруг сказал... Локи, появляясь прямо в супнице Кейна (тот едва не захлебнулся). — Для Искусственного Интеллекта у тебя удивительно живой нервный срыв вышел. Держи, это тебе от меня. Защита от глупых принцесс.
Он бросил на стол амулет в виде смеющегося волка и исчез.
— Стразы в глаз попали, отклеиваются, — проконстатировал тот, помотав головой, чтоб убедить себя, что ему почудилось (нет :) глядя на потолок. — Но... знаете что? Следующий квест пусть пишут только Зубл и Кауфмо. И... Думаю, пожалуй, хватит с нас на сегодня сказок.
Все согласно загалдели, звеня виртуальными вилками и продолжая обсуждать ещё одно пережитое чудо Удивительного Цифрового Цирка.

[GazeRo888]

#посвящение
Топот искристых лисят... в шепоте сердца
+18
(Мемуары Артемиса Саламандера)
Глава 1. 

Я всегда считал, что самое безрассудное существо на свете — это... влюбленный. Не василиск, не дракон, а именно он. Потому что и от василиска, если повезёт, можно убежать, а от собственных чувств спрятаться невозможно, даже если ты - величайший магозоолог (относительной :) ) современности.
Гермиона(- Грейнджер) Уизли вошла в мой самодельный кабинет изучения магических животных в резиденции моей семьи ровно в пять утра. На ней была простенькая блузка и юбка, от её щёк пахло выпечкой и детским мылом. Чуть в стороне круги нарезали два одинаковых пятилетних рыжих, веснушчатых урагана с её чертами — Донни и Тонни. 
— Ньют, они опять пытались скрестить Нюхля с чайной ложкой, — выдохнула Гермиона, пытаясь поймать сыновей. Мальчишки, унаследовавшие материнский ум и отцовское обаяние, уже успели стащить со стола пробирку с сушеными флоббер-червями.
Я поймал их обоих одной рукой, другой возвращая пробирку на место. Мне было столько, что я уже боюсь вспомнить, сколько :), но благодаря экспериментальному эликсиру омоложения я выглядел лет на тридцать три максимум: рыжие кудри вечно падали на один глаз, а взгляд оставался таким же виноватым и восторженным, как у старосты Пуффендуя. Эликсир подарил мне молодость тела, но совершенно бессилен был перед тем фактом, что мое сердце пропустило такт много лет назад, когда эта девушка пронеслась в коридоре Хогвардса с такой стопкой учебников, что её, казалось, не видно было, когда я вернулся туда после экспедиций.
— Они просто маленькие шаловливые Мерлины , Мони, — улыбнулся я, сажая близнецов себе на плечи. Те тут же начали дергать меня за уши. — У них твоя гениальность, Роново чувство юмора и абсолютная неспособность сидеть на месте.
Она подошла слишком близко. В тесном кабинете запахло библиотечной пылью. Она поправила воротник моего пальто жестом, который был настолько личным, что сводил с ума сильнее любого заклинания страсти.
— Ты балуешь их, Ньют. И меня тоже. Это неправильно.
Это слово — «неправильно» — стало лейтмотивом последних лет. Наши тайные встречи, пока Рон ментально жил практически или отдельно, или с лучшим другом Гарри Поттером, хотя телом оставался с детьми и когортой родичей; наши поиски фантастических тварей по заброшкам замков знаменитых магов-любителей... разговоры до рассвета о теории магии; то, как мы оба замирали, если случайно соприкасались рукавами, и вообще, как вы понимаете, много чего))). Я не раз пытался перевести эту отчаянную привязанность к ней в дружбу родственников, убеждая себя, что так будет честнее. Но у меня ничего не выходило.

Глава 2. 

Я не выдержал окончательно, в один вечер... Когда шел дождь. Настоящий лондонский ливень, смывающий копоть с каминных труб. Я аппарировал в свой старый дом на окраине Тинворта вместе с женой — Тиной Голдштейн. С ней брак давно стал тихим, уютным партнерством двух людей, которых связывал приёмный сын, симпатия к моему отчиму и мачехе, наверное, мы слишком боялись прошлого друг друга, чтобы снова окунуться по-настоящему и полностью в чувства, наша история была скорее крепким товариществом, с лёгким флером романтики от невольного долгого сотрудничества, чем волной магии странного влечения друг к другу, пронзившего болезненно и навек. Может, поэтому неоткуда было взяться с её стороны ревности, громким скандалам. Мы сидели в гостиной, пили чай с чабрецом и... с Гермионой и Роном (близнецы были с дядями-;) близнецами), молчание становилось невыносимым.
"Он смотрит на тебя так, будто ты единственный источник света во вселенной, — тихо с улыбкой сказала телепатией Тина, глядя в окно и предлагая нам кексы. — А ты смотришь на него так, будто боишься, что свет погаснет". 
"Ох, Артемис, Гермиона, вы ж как дети, совсем не умеете скрыть. - прибавил мысленно Уизли, дав любя щелчок по клювику своей старенькой сове, что неизменно любила сопровождать его в гостях. - Да и не надо, мы видим, вы выжигаете друг другу души этой бесполезной и неумелой маской дружбы".
Меня, и ту, что носила когда-то фамилию Грейнджер, как молнией дементора пробило, синхронно. Тянуть дальше нельзя. Если есть хоть капля уважения к ней, мужу Гермионы, всем детям, и нашим родным, нужно вскрыть, наконец, без обиняков этот нарыв.
Тина наложила чары тишины на часы, прочитав мои мысли. Рон в поддержку с пониманием, но с долей неловкости пожал мне руку. 
— Ещё чаю, Мони? — чтобы пробудить мою смелость, предложила жена.
— Нет, спасибо, милая! — голос той звенел от напряжения, мы все городили бытовую болтовню, пытаясь оттянуть неизбежные слова (точно - какие ж мы все ещё словно дети!) . — Рон, представляешь, Донни и Тонни пришло письмо с Пуффендуя лично от Дамблдора! нам нужно поговорить о том, как б собрать их к началу этого учебного года поэкономнее, но и поэффективнее, да поскорей... 
— Поздравляю, они будут легендами курса.., конечно,.. — взволнованно-рассеянно перебил я, собираюсь с духом. Мой голос звучал, как у мальчика, путавшего "заклинание" и "заклятье". Я встал, подошел к центру комнаты и посмотрел на почти ещё совсем юную (в моих глазах) девочку, которая занимала мои мысли последние полвека минимум.
— Рон. Тина. Гермиона! Я больше не могу. Я пытался похоронить это под косвенным родством, списывал это на отблески минулых отношений, пытался забыть, зарывшись под грудами путешествий и справочников по уходу за лукотрусами, прикрывался отеческой заботой о близнецах, я заставлял изо всех сил себя видеть в тебе только друга. Но я сдаюсь. Скажу это ещё раз, при всех: прости, Мони, но... Я люблю тебя, все сильней. Мерлин праведный, как же безрассудно я прикипел к тебе, уже давно,... я ненавижу себя за это и не могу вам всем смотреть в глаза. Но, с тех самых пор, как увидел старшеклашкой с книжкой под мышкой, ничего не помогало от мысли: "Почему я не могу повернуть в пять время не только эликсиром?..". Возможно, поэтому я тогда и сбежал из учительской школы магии — потому что понял, что пропал.
Слова вырвались наружу, тяжелые, горячие, освобождающие. Я ждал криков, обвинений, давания в морду, битья посуды заклинаниями и круциатусов. 
Рон... Облегченно вздохнул и первым нарушил звенящую тишину:
— Ну наконец-то. Саламандер, если бы ты тянул еще месяц, я бы взял грех на душу и одарил б сам тебя Конфундусом. Мы с Гарри догадались еще на твоем том уроке в День Святого Валентина, что нам тогда не показалось... Когда ты при всех факультетах публично заступился за Гермиону и, перед тем, как отпустить нас пораньше, ты...
Гермиона закрыла лицо руками. Ее щеки запылали.
— Ах, я до сих пор помню этот поцелуй... Прости меня, Тина, Артемис... — прошептала она сквозь слезы, обращаясь к мужу, она осторожно поправила ему рыжие волосы. — Рон, прости. Я могу сказать тебе то же, что и он. Я тоже влюбилась в него ещё тогда... Но до последнего пыталась с этим тоже бороться... Простите...
— Ты была долго просто моей лучшей подругой, — мягко ответил Рон, после молчания. — И счастье твоё мне важно. Это ты прости, если не сумел его дать, но я тебя тоже люблю. Потому... отпущу, без единого судебного крючкотвора. Только давай сделаем это быстро, ради мальчиков. Им скоро в школу. Пуффендуй ждет своих барсучат.
- И я скажу так, дорогой! - кивнула мне супруга.
— Изгнание, — вдруг выпалил я, поворачиваясь к ним всем. Мое сердце колотилось где-то в горле. — Я попрошу Визенгамот об изгнании. Или о понижении лицензии до смотрителя старой музейной совятни, куда никто почти никогда не ходит. Мое имя... оно наделало и так ошибок, и... не должно пятнать хоть биографию Донни и Тонни. Когда они пойдут учиться, никто не должен тыкать в них пальцем из-за скандального профессора.
И в этот момент прямо из моей груди, там, где ребра сходятся над сердцем, раздался тихий хрустальный звон. Я едва не потерял сознание и закачался, запрокинувшись телом назад и повиснув на левитации неведомой магией. Не успел и моргнуть, как... Воздух задрожал, исказился, и на потертый персидский ковер спрыгнуло полупризрачное создание. Маленький лисенок, сотканный из густого лунного света, его шерсть мерцала белоснежным оттенком серебра, а глаза были цвета глубокого космоса. 
Гермиона подверглась тем же силам, почти в один момент со мной, ахнула, прижав ладонь к губам. Из-под ее пальцев, разрывая ткань блузки, выскользнула вторая зверушка — изящная лисичка, пушистая, теплая, состоящая из чистого солнечного золота. 
Лунный лисенок сделал неуверенный прыжок к золотому. Они ткнулись носами, издав звук, похожий на перезвон колокольчиков, и принялись играть, гоняясь за собственными хвостами-привидениями.
Звери прыгнули на руки — лунный - ко мне, солнечный - к Гермионе. Острая, холодная и одновременно согревающая вспышка пронзила наши сердца. Лунный лисенок лизнул меня в подбородок шершавым призрачным языком. По венам побежало жидкое пламя. Боль в старой спине исчезла. Я почувствовал себя восемнадцатилетним, полным сил, способным обогнать гиппогрифа. 
Золотой лисенок проделал то же самое с Гермионой. Усталость молодой матери двоих активных детей, груз супружества и наличия многочисленной родни — всё это осыпалось с нее золотой пыльцой. Она стояла посреди нашей гостиной возраста старшекурсницы Хогвардса, сияющая, с гладкой кожей и глазами, в которых плясали солнечные блики. Омоложение коснулось и Рона с Тиной — стресс ушел, морщины тоже с сединой, оставив лишь ясную, звенящую лёгкость.
Лисята снова вернулись к игре, теперь переплетаясь хвостами.
— Кажется, наши сердца сами проголосовали против Вашей ссылки, Профессор Саламандр, — дрогнувшим голосом произнесла помолодевшая Гермиона, делая шаг ко мне.

Глава 3. 

Разводы мы, заручившись согласием родителей обеих сторон, действительно оформили за три дня. Министерство, зная, кто такие Рон Уизли и Гермиона Грейнджер, сработало безупречно. Никакой огласки, никаких статей в «Пророке». Мы остались друзьями семьями — Рон часто ужинал с Сенекой и Дианой Грейнджер, обсуждая успехи мальчиков, а Тина сдавала ему комнату, увлеклись изучением пар, чьи сердца породили волшебных зверей (оказалось, явление крайне редкое, связанное с высшей формой эмпатической магии).
Лисята остались нашими питомцами и очень скоро подружились и с совой, и с Нюхлем, и... С Шебби и Лакши, упражняясь в шутливом споре, кто из них ярче и красивее сверкает). Я прихватил их в питомник Хогвардса, чтобы изучить и занести в справочник для будущих поколений. Ведь... Больше не было смысла прятаться от всего, что нас связывало, и больше не хотелось, с приятным волнением вернулся преподавать факультатив "Уход за магическими существами". Директисса Макгонагалл, всё-таки уломавшая Альбуса на свое преемство этого поста, хитро щурясь поверх очков-полумесяцев, отлично памятовала про то "приключение", потому... выделила мне не только все часы факультатива, но и кураторство над первокурсниками Пуффендуя. Того потока, где будут учиться близнецы Уизли. Чтобы мальчики были под присмотром. Под моим очень влюбленным, абсолютно счастливым и слегка нервным присмотром.
Донни и Тонни были вне себя от блаженства. 
— Значит, ты теперь официально - наш папа? — после моего рабочего первого дня спросил Тонни, болтая ногами, сидя на моё столе в кабинете Магозоологии. Новоиспеченные ещё одни любимцы, которых мы назвали Искорка и Эхо, попивали молочко со своими новыми друзьями, мурча и топоча лапками по настилам зооуголка комнаты.
— Ещё нет, но скоро, — кивнул я, одним глазом проверяя эссе третьекурсника о брачных танцах штырехвостов. А другим - правильно ли прописывает его брат простейшую таблицу "тавров" греческих подвидов.
Вошла Гермиона передать обед малышам и мне (да и просто она хотела дать почитать Тине что-то из некромантских романов из библиотеки). 
- Ой! - только и сказала она, невольно услышав наш разговор.
"Попалась, моя лисичка!" - отчего-то сам собою я... встал перед ней на одно колено, быстренько сколдовав кольцо для любимой. И предложил руку и сердце.
Она сказала: "Да".
— Ура! — завопили хором близнецы. — Теперь ты можешь целовать маму по-настоящему!
- Тише! Здесь вы - прежде всего, мои ученики, не заляпайте домашнее задание - слегка журя, я мягко потрепал каждого за ушко. - А то лишу Пуффендуй парочки баллов!
Свадьбу мы решили сыграть в Тайной Комнате, не дожидаясь каникул, но приурочив ее к нашему знакомству. 
Гермиона отказалась и от традиционных мантий, и от магловских пышных убранств. 
— Я хочу для тебя особенное, лисёнок! — заявила она, кокетливо погладив мне чуть вздернутый кончик носа и упорхнув к моей приёмной маме делать подвенечное платье.
Я сгорал от любопытства и предвкушения, но когда увидел его... Просто забыл как меня зовут: оно казалось сотканным из застывшего закатного тумана и расплавленного янтаря. Плотный лиф цвета слоновой кости оставлял полностью открытыми хрупкие ключицы и покатые плечи. Спина была обнажена почти до поясницы, удерживаясь лишь двумя тонкими золотыми цепочками, спускающимися вниз. Юбка состояла из сотен слоев невесомого газа, который переливался от бледно-лимонного до закатно-медового. Вместо фаты в ее каштановых, вновь ставших непослушными кудрях сидели крошечные бабочки и волшебная роса, переплетенных в диадеме из лепестков кремовых роз. Маникюр Гермионы украшала вязь рун вечной верности, светящаяся мягким телесным мерцанием.
Гостей было всего шестеро. Хагрид, в старом, маленьком фраке, плакал в бороду так, что дрожали стекла. Поттер, не успевший переодеться с джинсов и футболки, крепко обнял меня, сказав, что я наконец-то выгляжу человеком, которому дали дышать. Дамблдор явился в виде проекции своего старого портрета из кабинета директора, но его живые, смеющиеся глаза смотрели на нас с такой теплотой, что сомнений в благословении не возникло. Присутствовали, конечно, Рон, сжимающий в руках кубок с медовухой, сияющая Тина и главные свидетели переполоха — Донни и Тонни, которые сами захотели надеть маленькие парадные мантии факультета Пуффендуй, державшие Эхо и Искорку.
Церемонию проводил... Добби, на его голове сидел Нюхль с крылышками купидончика. Да, домовик Добби, которого мы вызвали специально. Он стоял на стопке книг, размахивая маленькой полуигрушечной палочкой, из которой сыпались золотые звезды.
— Нарекаю мистера Артемиса ("Ньюта") Фидо Саламандера и миссис Гермиону Джейн Уизли мужем и... ведьмой! — торжественно пропищал он.
Когда я наклонился, чтобы поцеловать свою невесту, мир, кроме неё, вокруг перестал существовать. Мои губы нашли ее — робкие, прелестные и притягательные. 
В ту секунду, когда они слились, произошло чудо. Лисенок лунного света и малышка солнечного света прекратили игру. Они встали на задние лапки напротив друг друга, вытянулись вверх, превратившись в две длинные полосы света — серебряную и золотую. Полосы обвились спиралью вокруг нас с Гермионой, поднимаясь от пола к потолку, сложившись в сердце и... Там, где они пересекались, вспыхивали созвездия, заставив даже далёкие старые знамена Гриффиндора и Пуффендуя светиться изнутри.. Свет уплотнялся, превращаясь в миллионы крошечных лепестков из бабочек — одни черные, впитавшие звездный свет, другие прозрачные, наполненные дневным солнцем. Потом лепестки посыпались на нас теплым душем из падающих звезд, убежавших в форму лисьи лапок и... Наконец, принявших форму Искорки и Эхо вновь.

Глава 4.

Позже, когда гости разошлись, а Хагрид увел сонных, счастливых близнецов в их комнатки пуффендуйцев, мы остались вдвоем в моем кабинете. Комната утопала в том самом звездопаде из лепестков. Они не гасли, а мягко пульсировали в такт нашему сердцебиению, освещая сумрак жемчужным светом.
Гермиона стояла у окна, и лучи луны путались в ее волосах. Открытые плечи, нежный изгиб шеи, линия спины, перечеркнутая тонкими цепями платья — я чувствовал, что сейчас просто сгорю, если не прикоснусь к ней.
— Они выросли, — тихо сказала она, имея в виду наших мистических компаньонов. Золотая и серебряная магические сферы, полупрозрачные и искристые, в которых дремали лисы, теперь висели под потолком, они плескались там в волшебном сиянии, размером с хороших охотничьих собак. — Стали взрослыми духами-хранителями.
— Я, к своему стыду, не успел их изучить так быстро, как хотел б... Но уверен, что они питаются счастьем, — ответил я, подходя сзади. 
Я робко провел щекой по её лопаткам и затылку, сверху вниз туда, где начиналась открытая спина. От одного этого осознания стало жарко. 
— Я думал, мое сердце сошло с ума, Мони, — прошептал я. — После войны, после тюрьмы, после всех тех мытарств. Я носил его в кармане рядом с взрывопотамом. А оказалось, оно просто ждало твоего разрешения.
Она повернулась в моих объятиях. В ее глазах отражались целые галактики, рожденные нашими лисятами.
— Я знаю, ты тоже помнишь тот сон про магию Энигмы, Ньют, где мы в лесу... 
Я не дал ей договорить, гладящим жестом распуская ей причёску и расстегивая свою извечную безрукавку (она сама попросила меня не менять привычный костюм на торжество).
Я поднял ее на руки легко, словно она весила не больше пушинки и легонько покружил. Она стеснительно - доверчиво прижалась к моему сердцу. И тут... Мои губы и руки снова нашли ее, жадно, изучая каждый миллиметр, боясь верить своей сбывающейся мечте, заново, но теперь наяву знакомясь с девушкой, которую я любил, как мне сейчас казалось, всю жизнь. 
Мои ладони скользнули по ее открытым плечам, спустились вдоль позвоночника. Платье соскользнуло с нее беззвучно, распадаясь облаком солнечной пыльцы. Под моими пальцами и дыханием оказалась хрупкая и маленькая карта ее тела, испещренная следами героини, которыми я восхищался- старыми шрамами от битв и... родов (как я угадал тогда?!.. - я не нашёл ответа, потеряв голову от томления и... смелости - я повалил её на свой стол и стал лобызать её шею и животик, чуть прикрывая его самый низ и ее грудь, оставшись в одних брюках). Она отвечала мне с осторожной исследовательской робостью, с какой когда-то листала страницы «Истории Хогвартса», проводя кончиками пальцев по моим старым шрамам, целуя ямочку между ключицами.
На точно укрывали крылья из живых, прохладных лепестков лунного света. Над нами кружили взрослые духи-проводники, создавая купол из мягкого свечения, оберегая наше пространство от всего мира. Здесь не было места стыду или спешке. Была только тихие взаимные стоны и бесконечное сплетение объятий.
Ее пальцы запутались в моих рыжих кудрях, прижимая меня ближе. Когда волна наивысшего блаженства накрыла нас, комната вспыхнула ослепительным белым светом. Серебряный и золотой духи метнулись навстречу друг другу, сливаясь в единое целое на одно мгновение, и рассыпались миллиардами настоящих, живых звездочек, которые втянулись в потолок, навсегда запечатлевшись в древесине старинного замка...
Не помню через сколько мгновений спустя, с лёгкой полудремой мы полулежали на кресле-качалке. Головка Гермионы, одетой в легкое кимоно покоилась на моем плече, снова в привычной старинной расстегнутой рубашке, и я слушал, как успокаивается ее сердце. 
— Знаешь, — сонно пробормотала Гермиона, рисуя узоры на моей груди, — кажется, моим сыновьям придется привыкнуть, что их отчим — самый известный магозоолог, куратор Пуффендуя и ходячий заповедник астральной фауны.
— Главное, что он постарается быть не хуже, чем их отец, — ответил я, целуя ее в лоб.
Где-то в коридоре послышался топот маленьких ног. Дверь скрипнула. Мы переглянулись, мгновенно приводя в порядок разметавшиеся листы и карты бытовыми чарами, но оставляя в воздухе легкий аромат магии.
В кабинет заглянули две заспанные мордашки Донни и Тонни. Они были в пижамках...с лисятами.
— Пап? — протянул Тонни. — Нам приснилось, что с потолка идет снег из звезд. Можно к вам?
Я встал с Гермионой и создал маленькие подушки с одеялком на качалку. Два чуть курносых метеора тут же нырнули под него, их мама обняла их обоих с одной стороны, я - с другой.
Впереди была целая вечность, полная уроков по уходу за соплохвостами, собраний кураторов потока), новых открытий в области эзотерической зоологии и... моей любви, которая оказалась самым хрупким и самым прекрасным, и бесконечно волшебным, что блестинок следов лапок маленьких искристых лисят...

[GazeRo888]

#эксперимент
Лучшее заклинание :)

(Как все было до... )

Тонни ткнул меня локтем в бок так, что я чуть не уронил серебряную вилку.
— Смотри, — прошипел он мне прямо в ухо, брызгая в глаз тыквенным соком. — У профессора Флитвика пятки сверкают! Это потому что его учебники опять на завтрак съели лимонную дольку?
Я фырнул. Он всегда придумывает самое смешное. Мы с ним рыжие, конопатые, курносые и вообще одно лицо, только у меня веснушка под левым глазом, а у него — над правым. И мы первоклашки Пуффендуя. 
Проблема в том, что мы привыкли шалить. Дома, у нашего нового папы, Ньюта, это называлось «допустимое замаскированное наблюдение :) за повадками Нюхля». А здесь, в Хогвартсе, директор Макгонагалл называет это «нарушением школьного распорядка». 
Вчера мы превратили лестницу на Астрономическую башню в эскалатор. Ну, просто чтобы быстрее было. Сегодня утром выпустили из теплицы Профессора Стебль десяток летающих кочанов ойкающей капусты, которые гонялись за слизеринцами. Было очень весело, пока капуста не попыталась съесть галстук Хагрида. 
Нас поймали. Директор Макгонагалл смотрела на нас поверх своих очков так строго, что даже мои веснушки захотели сбежать со щек.
— Мистер Тодд... — начала она (мы разрешаем называть себя Донни и Тонни, но ей лень запоминать). — И мистер Энтони. Вы позорите свой факультет.
— Мы не позорим, мы его веселим! — бодро отрапортовал брат.
Тут дверь кабинета приоткрылась, и внутрь просунулась знакомая взъерошенная макушка. Кудрявая рыжеватая челка падала тому, кто пришёл, ровно на один глаз, а нос был такой же вздернутый, как у нас. Профессор Саламандер. На вид — юноша-студент, которому самому бы сидеть за партой, а по паспорту — давний, как мы поняли, но лучший в мире, магозоолог и самый прекрасный на свете папа. Приемный, конечно, но попробуй объясни это сердцу, когда он печет для нас (вместе с мамой, Гермионой) фирменные пироги с патокой.
— Минерва, голубушка, — пропищал он голосом, полным вселенской надежды. — Они же еще маленькие. В них бурлит жизненная сила! Сегодня для снятия гиперактивности на факультативе «Фантастические твари» я дам им вычесать щетинобрюхов. Щетинобрюхи отлично вытягивают лишнюю энергию...
Директор Макгонагалл сняла очки и устало потерла переносицу.
— Мистер Саламандр, они вчера пытались накормить Флитча кормом для котов-лунатиков, чтобы посмотреть, будет ли он мяукать на полнолуние. Вычесывание щетинобрюхов — это поощрение в такой неуправляемости. 
— Тогда... — папа вдруг хитро улыбнулся, и его нос сморщился точь-в-точь как у кролика-пчишки и прошептал ей на ушко. — Я сам их проучу. Лично. Методами эмпатической зоологии.

(1-сна)))

Макгонагалл посмотрела на наши перепачканные черничным пирогом физиономии, потом на сияющего Ньюта, тяжело вздохнула и махнула рукой, еле слышно ответив:
— Только без очередного разрушения замка, Артемис. Проучи их так, чтобы они увидели себя со стороны.
Кабинет факультатива выглядел как склад безумного чучельника после землетрясения. Но посреди этого хаоса стоял пустой стол, освещенный теплым золотистым светом.
Ньют поправил свое пальто, которая вечно топорщилось от спрятанных в карманах зверушек, и посмотрел на нас абсолютно честными глазами.
— Итак, сынки. Проблема вашего поведения в том, что вы считаете хаос забавным. Сейчас мы это исправим. Задание простое. Видите эту коробку?
На столе стояла резная шкатулка. Он щелкнул пальцами. Крышка откинулась, и оттуда вырвался пищащий рой. 
Орды микипупсов! Неопасные, но жутко вредные волшебные полукрыски-полузмейки. Серые, пушистые, с крошечными лапками-ручками. Они заверещали сотней противных голосков и бросились врассыпную по всему кабинету, хватая всё блестящее.
— Ваша задача, — спокойно продолжил Ньют, делая пометку в журнале, — поймать всех микипупсов до единого.
— Легкотня! — хором выдохнули мы и ринулись вперед.
Но на деле, а не на словах, волшебные зверушки оказались ещё более быстрыми, чем наша жажда баловства: одна из них залез мне за шиворот, другая стащила у Тонни шнурок с ботинка. Пока мы ловили этих поганцев, выяснилось главное. Каждый микипупс держал в зубах кусочек чего-то перламутрового. Разбежавшись, они растащили по всем углам, шкафам, люстрам и даже по рогам каменного единорога в коридоре кусочки жемчужных ягод. 
А на столе лежал незаконченный пазл. Огромный, мерцающий. Картина спящего единорога, именно того вида, какого надо было собрать в домашнее задание. 
Чтобы сделать это, нужно было найти все 88 дольки ягод, отобрать их у визжащих микипупсов (которые швырялись ими друг в друга и в нас) и выложить идеальную форму магической коняшки.
Мы пыхтели битые полтора часа. Кабинет превратился в поле битвы. Жемчужная крошка хрустела под ногами. Тонни сидел верхом на книжной полке, пытаясь достать последнюю ягодку из пасти особо наглого микипупса. Я висел вниз головой, зацепившись мантией за канделябр. 
И тут раздалось вежливое:
— Кхм-кхм. Посторонитесь, молодые люди. У меня сеанс самоистязания через полчаса, я должен репетировать падение.
Это был Почти Безголовый Ник. Его голова болталась на паре сантиметров кожи, а сквозь полупрозрачное тело была видна гора разбитого фарфора — кабинет стремительно наполнялся призраками. За Ником плыл Барон Истории — самый занудный призрак школы, который обожал читать лекции о дате подписания Эдинбургского пакта 1428 года. Он увидел рассыпанную жемчужную пыль и немедленно начал монотонно вещать о химическом составе перламутра.
Но самым страшным были, откуда ни возьмись, как из-под земли выросшие домовики. Откуда-то снизу, кружась в фуэте, полезли толпы домовиков-балерин. В пачках, с пучками укропа на голове, они начали собирать осколки чашек, протирать пыль и ставить нам подножки своими пуантами, напевая фальшивыми сопрано: «Ах, какой беспорядок, маэстро Ньют будет недоволен!»
Хаос достиг апогея. Миципупсы верещали, Барон гудел об аграрной реформе XIV века, балерины крутили фуэте, а мы с Тонни сидели на полу, покрытые липким жемчужным сиропом, и понимали, что быстрее тронемся умом, чем просто поймём, что к чему. 
Я огляделся в поисках папы, чтобы пожаловаться. Он якобы пытался навести порядок, тянулся за микипупсом на шкафу, поскользнулся на лужице сиропа, замахал руками, врезался в глобус, тот покатился и сбил стремянку, на которой стоял Тонни. Брат рухнул прямо в центр стола, аккурат на разложенные нами детали пазла. 
Раздался тихий, идеальный щелчок. Последняя деталь встала на место. Спящий единорог вспыхнул мягким лунным светом.
Наступила звенящая тишина. Смолкли микипупсы, зависли в воздухе балерины, поперхнулся своей лекцией Барон.
"Профессор Саламандер" вылез из-под перевернутого аквариума с жаборослями, отряхнул колени и посмотрел на картину. Потом на нас. В его глазах плясали такие знакомые ласковые рыжие чертики.
— Что ж, — сказал он, почесывая чуть вздернутый нос. — Формально задание выполнено. Единорог собран. Но видели ли вы себя со стороны, шилопопки?
Он подошел к столу. Вместо того чтобы ругаться, он сгреб нас обоих — липких, пахнущих пылью веков и крысиным визгом — в свои худоватые, но невероятно крепкие объятия. От него пахло шерстью невиданных зверят, нашей мамой и маленьким солнышком.
— Лучшее заклинание против непослушания знаете какое? — тихо спросил он, ероша наши одинаковые рыжие вихры.
— Экспеллиармус? — предположил Тонни, пытаясь незаметно вытереть руки о его жилетку.
— Нет, — улыбнулся папа. — Самое сильное контрзаклятие — это уважать меня, вашу маму и учителей. Потому что когда вы устраиваете балаган, кто-то обязательно наступит на хвост нюхлеру. А нюхлеры злопамятные и обидчивые. И тогда вместо вкусного ужина вас ждет диета из дождевых червей.
— Как профессор Слагхорн? — ужаснулся я.
— Примерно, — кивнул Ньют. — Хотя ему, кажется, даже нравится.
Сверху спланировал Безголовый Ник, деликатно кашлянул:
— Бесподобный урок педагогики, коллега. Я запишу его для своего клуба унылых привидений.
Ньют подмигнул, но прижимать нас стал только сильнее.
— Кажется, завтра нам предстоит долгий разговор с директором Макгонагалл, — пробормотал он. — Но я надеюсь, она оценит художественную целостность вашего единорога. 
Мы переглянулись. Быть главными хулиганами Пуффендуя оказалось здорово. Но быть сыновьями Ньюта — заклинание куда более мощное. Даже если ради этого приходится собирать пазлы среди орд визжащих микипупсов и танцующих лопоухих сорванцов с укропом на плешивых макушках.

2 - и... наяву )

...Если честно, я думал, что знаю толк в хаосе. Хаос — это когда Донни подсовывает мне вместо зубной щетки хвостик шуршунчика. Или когда мы меняем местами таблички на дверях туалета Миртл и кабинета Зельеварения. 
Но то, что устроил наш приёмный папа в кабинете своего факультатива — это был высший пилотаж. Настоящий, ядреный, незабываемый бедлам.
— Ваша задача, — сказал он тогда эхом, куда-то подевавшись, своим ангельским голоском, — проявить командный дух.
«Командный дух», в виде микипупсов (такие ехидные полукрыски-полузмейки), сразу цапнул меня за палец, спер значок старосты с мантии случайно зашедшего пятикурсника-Когтевранца и уволок его под шкаф. 
Донни решил, что загонять их метлой — скучно. Он трансфигурировал свою сумку в маленькую собачку породы терьер. Идея была гениальной! Терьер лаял голосами павианов, микипупсы пугались, роняли жемчужные ягоды, а мы должны были их подбирать. Только вот они быстро смекнули, что к чему, перестали разбегаться и пошли в контратаку. 
Через двадцать минут сумка брата-собачка запуталась поводком в бороде Полтергейста Пивза (тот заглянул на шум, получил горстью жемчужной пыли в нос и улетел жаловаться), а я обнаружил, что вишу на люстре. Подо мной танцевали домовики-балерины. Целые толпы! Откуда Хагрид взял столько пачек размера XS?! Они прыгали вокруг огромной ноги Почти Безголового Ника, который застрял в стене и теперь жалобно просил передать леди Гризельде, что он задерживается. 
А в углу сидел зануда-призрак, Учитель истории. Микипупсы выстроили из украденных ягод слово «ПРИДУРКИ», и Барон Истории принял это за наглядное пособие. 
— Обратите внимание, господа студенты, — гундосил он, паря над потолком. — Данный рунический символ эпохи упадка наглядно иллюстрирует деградацию образовательной системы во времена правления королевы Мэб...
Я посмотрел вниз. Мой брат Донни, снова ставший человеком, стоял по колено в жемчужном желе и пытался вытащить застрявшую между половицами волшебную палочку.
И тут я понял гениальный план папы. Ему не нужен был собранный единорог. Ему нужно было, чтобы мы сами прекратили этот карнавал преисподни . 
— Донни! — крикнул я. — Забудь про палочку! Собирай красные куски слева, я беру синие справа! Балерины, вальс номер три, живо расступились!
Мы работали как проклятые. Мы ныряли в горы старого тряпья за убегающими микипупсами, извинялись перед Ником, отдавшим нам свой кусок пазла («О, благородные мученики порядка!» — всхлипывал он), затыкали Барону историю его же собственным параграфом и строили пирамиду, чтобы достать последнюю ягоду с рожка каменного единорога. 
Когда последняя деталь встала на место со звонким «крак», вся эта нежить просто растворилась. Домовики сделали прощальное гран-плие и исчезли с хлопком, оставив после себя запах лаванды. Призраки утекли сквозь стены. Миципупсы свернулись клубочками и захрапели в банке из-под лакричных конфет.
В кабинете стало идеально чисто. Только мы с братом стояли посреди комнаты, похожие на две ходячие сахарные скульптуры.
Папа вышел из-за шторы, где он якобы искал «выпавшую контактную линзу любимой саламандры». На нем не было ни пылинки. Курчавая челка по-прежнему кокетливо закрывала один глаз.

P.S :)

— Ай-яй-яй, — протянул он, глядя на наше боевое крещение жемчугом. — Какие вы у меня... инициативные.
Он не стал снимать с нас баллы. Не стал заставлять чистить котлы. Он просто шагнул вперед и сгреб нас в кучу-малу. Рыжую, липкую, теплую. 
— Знаете, почему ваша мама волнуется, когда вы сбегаете в Запретный лес? — спросил он, и его голос вдруг перестал быть похожим на голос студента-шалопая. Он стал нормальным, взрослым. Папиным. — Не потому, что там акромантулы. А потому, что она любит ваши рыжие носы целыми.
Я уткнулся носом в его плечо. Оно было острым, но надежным.
— То есть, — глухо пробубнил я, — лучшее заклинание — это «Люмос» в сердце родителей?
— Лучшее, — засмеялся он, и его нос смешно дернулся. — Да, и оно произносится так: «Папа, мы больше не будем выпускать мантикр из чемодана». 
— А второе условие? — подал голос Донни откуда-то из-под моей левой подмышки.
— Второе — искренне верить, что говоришь правду, — серьезно ответил Ньют. — А сейчас - марш в душ. Иначе Директор придет к нам на чай, увидит ваш жемчужный панцирь и решит, что в замке завелись новые, неслыханно красивые волшебные зверята. И я вынужден буду вас занести в свой учебник, а я ведь не планировал пока это делать 
Мы шли по коридору, оставляя на старинных плитах мокрые радужные следы. И я точно знал: завтра мы, может быть, и натянем кому-нибудь из слизеринцев шляпу на уши. Но сначала спросим разрешения у папы. Просто на всякий случай. Чтобы не портить идеальный пазл магии его сердца.

[GazeRo888]

#этюд
Цветок солнца над бездной лун
С признательностью Ed Collet
(посвящается Наки Кинг)

В вечности, где время сплетается из золотого песка и лотосового нектара, фараон Джосер держит за руку Лейлу. Их больше не разделяет граница миров: он — божественный правитель, построивший первую лестницу к небу, она — дочь чужих ветров, чьи глаза помнят цвета, которых нет на земле.
Их любовь покоится в чаше исполинского небесного лотоса. Его лепестки светятся изнутри мягким солнечным медом, впитывая их дыхание. Внутри цветка живут воспоминания друг друга. Когда Джосер закрывает глаза, он видит сны Лейлы: бескрайние лавандовые луга под чужими созвездиями, звон серебряных колокольчиков на шеях оленей, свободу без золотых картушей и тяжелого немеса. Он пьет ее мечты, как прохладную воду, чувствуя на губах вкус дождя, которого Древнее Царство никогда не знало. Когда же веки опускает Лейла, она бродит по залам его памяти: ступенчатая пирамида устремляется прямо в живое, пульсирующее небо, жрецы несут дары вечно живой ячменной жатвы, а тысячи сердец бьются в унисон со стуком сердца своего бога-фараона. В сердцевине лотоса эти сны сливаются воедино, становясь новой, бессмертной тканью мироздания. Свет вокруг них неподвижен, ибо истинная радость не нуждается в движении.
А далеко внизу, в долине черного огня, корчится бывший верховный жрец Анпу. За святотатство, за кражу священных папирусов Тота и отравление колодцев живых ради мертвых тайн, его настигли призраки Анубиса. Они не имеют плоти — лишь лунные серпы вместо пальцев, выкованные из замерзшего эха. Призраки рвут воздух вокруг головы шакала, в которую превратилось лицо жреца. С каждым взмахом серпа отлетают клочья безумия, обнажая пустоту. Черное пламя Дуата не греет и не освещает — оно выжигает саму память о свете, заставляя Анпу заново переживать каждый миг своей земной алчности. Лунные лезвия рассекают его горло всякий раз, когда он пытается вымолить прощение беззвучным криком, ведь тот, кто украл голоса у мертвых, должен вечно молчать в огне. Его наказание — это бесконечное отражение собственных преступлений, лишенное даже утешения забвения.
Контраст абсолютен. Там, в черном пламени, — дробящийся звук распада, бесконечный скрежет лунной стали о кости и запах озона перед бурей. Здесь, в золотом лотосе, — звенящая тишина, в которой два любящих сердца отбивают один ритм на двоих. Боль Анпу ищет выхода вовне, пытаясь заполнить бездну чужой смертью. Радость Джосера и Лейлы замыкается сама на себе, создавая собственную вселенную.
Внезапно черный огонь расступается. Сквозь пепел проклятой долины прорастает тонкий зеленый стебель. Он тянется сквозь слои Дуата вверх, игнорируя законы Осириса, презирая вес звезд. На его вершине медленно раскрывается второй бутон — точная копия того, что качается в солнечной лазури. Из черной тени навстречу своему мучителю выступает сам Инпу, Великий Балансировщик Весов. Но он не несет суда. Он лишь склоняет свою вытянутую морду, позволяя первой слезе упасть в разверстую чашу цветка. Слеза падает на язык обезумевшему Анпу, и впервые за вечность лунные серпы замирают. Жрец делает вдох, чтобы закричать, но вместо вопля из его шакальего горла выходит тихий шелест тростниковой бумаги. Чернота внутри него начинает редеть, уступая место глубокой, бархатной синеве полуночного неба.
Джосер чувствует эту дрожь через лепестки своего лотоса и крепче сжимает пальцы Лейлы. Она улыбается, запуская руку в золотые пряди фараона, и шепчет:
— Равновесие восстановлено. Даже яд может стать лекарством, если найдет свой цветок.
Над двумя мирами восходит двойное солнце. Одно — ослепительное, творящее жизнь для тех, кто научился любить. Другое — тусклое, жемчужное, дарующее покой тому, кто наконец-то начал забывать себя. А между ними, соединяя прах и вечность, бесконечно распускаются солнечные лотосы. Первый луч нового утра касается края черного бутона, и оттуда, пробивая твердую скорлупу отчаяния, показывается первый робкий золотой лепесток.

[GazeRo888]

#эксперимент
Асгардский бестиарий , или Как приручить медовый месяц

Глава 1. Хитропопкость нюхлеров и уставший муж

Жизнь Ньюта Саламандера напоминала попытку удержать в одной руке взрывоопасную смесь из Флоббер-червей, а в другой — расписание уроков. 
Солнечный свет падал на его кудрявую челку, вечно закрывающую один глаз, заставляя веснушки сиять золотом. Он сидел за столом своего кабинета в Хогвартсе, окруженный горами пергамента.
— Папа, ты обещал показать нам гиппогрифа! — пищал Донни, дергая его за рукав мантии.
— И объяснить, почему лукотрусы жуют мои шнурки! — вторил ему Тонни, пытаясь оттащить маленького пушистого зверька от ботинка брата.
Ньют был куратором Пуффендуя, вел факультатив по уходу за магическими существами для первоклашек и отчаянно пытался придумать подарок на их с Гермионой первый настоящий медовый месяц. Они поженились всего три недели назад, но Министерство Магии уже требовало отчет о классификации румынских длиннорогов, которые сбежали из чемодана прямо в теплицы профессора Стебль.
В этот момент дверь распахнулась без стука. На пороге стоял он. Локи выглядел, как и Ньют, визуально юношей: копна ярко-рыжих волос, хитрая ухмылка и пронзительные желтые глаза волка, подведенные черной сурьмой так изящно, что это казалось естественным продолжением цвета радужки. За его спиной маячили восемь теней разного размера.
— Твой кабинет пахнет скукой и сушеными корнями мандрагоры, братец-Ньют, — промурлыкал асгардец, небрежным щелчком пальцев отправляя одного из нюхлеров Ньюта кататься по полу, как на коньках. Зверек счастливо повизгивал. — Я пришел спасать тебя от бумажной смерти.
Локи присел на край стола, сдвинув гору эссе третьекурсников. Двое мальчиков-первоклашек тут же спрятались за спину Ньюта, с благоговением глядя на принца.
— У меня нет времени на авантюры, Локи. Мне нужно найти идеальный сюрприз для Гермионы. Она заслуживает чего-то грандиозного. А я умею только прятать оккамиев в карманах.
Локи задумчиво почесал подбородок, отчего его серебрянно-черные с рыжим доспехи тихо звякнули. Из-за его плеча выглянула любопытная мордочка Слейпнира размером с пони.
— Мой дорогой друг, ты мыслишь слишком... биологически. Романтику нельзя классифицировать. Но ее можно украсть. Скажи, если бы у тебя была моя внешность, мой статус Принца Асгарда и мои чары, какой медовый месяц ты бы устроил своей жене?
Глаза Ньюта вдохновленно унесли ь к потолку. 
— О, мы бы гуляли по Радужному мосту без плащей-невидимок. Я бы показал ей звезды вблизи. И мы бы не боялись, что нас арестует Отдел обеспечения магического правопорядка...
— Идеально, — перебил Локи. — А теперь скажи мне, Рейнерис. Луна моего сердца. Если бы ты носила мантию вместо шелков, варила зелья вместо управления драконами и жила в замке со сквозняками, ты была б счастлива? - обратился он к девушке с белыми волосами и чёрными бровями, выходившей из портала следом.
Ньют приветственно кивнул, увидев жену Локи — точную копию Дейнерис Таргариен, но с чуть более спокойным нравом и любовью к магии.
— Тепла. Абсолютной тишины. И чтобы кто-то принес мне чай в постель, пока дети не требуют оседлать дракона. - рассмеялась она.
Они посмотрели друг на друга. В глазах трикстера плясали зеленые искры магии хаоса.
— Ну значит, по рукам! Обмен реальностями, — подмигнул он Артемису. — На одну неделю. 
Где-то под столом колония нюхлеров синхронно пискнула, предвкушая кражу блестящих пряжек с асгардских сапог.

Глава 2. Обсидиан, стрелки и запах старых книг

Магия обмена ударила по башне Астрономии ровно в полночь.
Когда вспышка угасла, Ньют посмотрел на свои руки. Они были затянуты в черную кожу перчаток. Его старенький твидовый костюм сменился тяжелыми пластинчатыми доспехами из вулканического стекла. Градиент его волос изменился: каштановые кудри перетекали в глубокий серый, затем в черный обсидиан, а кончики мерцали, словно далекие галактики. На бледном лице проступили едва заметные, тонкие черные стрелки в уголках век — фирменный штрих Локи.
Он подошел к зеркалу. На него смотрел юный, почти мальчишески тонкий он сам. Только взгляд оставался чуть взрослее- ньютовским — добрым, встревоженным и полным любви ко всему живому.
Тем временем в подземельях Хогвартса старый костюм-тройка трещал по швам на широких плечах иллюзии. Локи-"Саламандер" поправил сползающую на желтый глаз кудрявую рыжую челку. От него пахло типографской краской, библиотечной пылью и мятными леденцами. 
Первым делом истинный Етунский асгардовец отправился знакомиться с выводком Ньюта. 
Тонни и Донни смотрели на «нового учителя» с подозрением.
— Вы правда знаете все про морщерогих кизляков? — спросил Донни.
Локи закатил глаза, скопировав утомленный вздох настоящего Ньюта.
— Кизляки — это скучно. Позвольте представить вам настоящую фантастическую тварь.
Он щелкнул пальцами. Из воздуха материализовался маленький зеленый лукотрус, который деловито поклонился мальчикам. Затем второй, третий... Вскоре весь пол кишел волшебными созданиями. Лукотрусы начали строить детям шалаш из веток мандрагоры, а Локи, сидя на корточках, абсолютно искренне смеялся, когда крошечный нюхлер попытался проглотить пуговицу с его жилета. Дети визжали от восторга. Впервые за долгие годы трикстер чувствовал себя не принцем, а просто любимым взрослым.
Настоящий же Ньют в Асгарде столкнулся с проблемами иного масштаба.
Гермиона стояла посреди тронного зала, скрестив руки на груди. Восемь пар глаз смотрели на него выжидающе. 
Двое юношей в золотых гвардейских латах (Нарви и Вали) держались за рукояти мечей. Между ног «Ньюта» протискивался гигантский волк Фенрир, игриво клацая зубами размером с кинжал. Под потолком шипел Мировой змей Ёрмунганд, свернувшийся кольцом на люстре. Рядом фыркал восьминогий жеребец Слейпнир, роняя слюну чистого серебра.
Из тени выступила девушка с синеватой кожей — Хель, наполовину прекрасная, наполовину разлагающаяся.
— Вы пришли исполнять временно обязанности отца?, — прохрипела она с подозрением. — Ох, найдись на это вам удача всех 9 миров.
Рядом крутились двое мелких шкодов — Лейрини и Скайгар. Девочка дергала «Локи» (она знала, что облик меняется богом иллюзий чаще шлема с рогами :) ) за обсидиановую кирасу:
— Папа, папа! Фенрир съел мою куклу! Сделай что-нибудь!
Ньют глубоко вдохнул. Страх испарился, уступив место профессиональному интересу зоолога.
— Так, леди Хель, ваше управление мертвыми сегодня отменяется, идите помогать брату пересчитывать руны на колоннах, это успокаивает. Нарви, Вали, отставить бдительность, ваш отец просто сменил имидж.
Он опустился на одно колено перед девочкой, совершенно не обращая внимания на нависающего над ним гигантского змея.
— Лейрини, кукол едят только невоспитанные щенки. Фенрир, выплюнь. Это пластик, у тебя будет несварение девяти миров. Хороший песик...
Огромный волк послушно раскрыл пасть и выплюнул резиновую голову. Ньют погладил его по чешуйчатому носу. Слейпнир радостно заржал и ткнулся ему в плечо бархатной мордой.
Дети переглянулись. Этот странный, похожий на мальчика, мужчина в доспехах отца излучал такое абсолютное спокойствие, что даже Хаос решил взять выходной.

Глава 3. Чай, звезды и непарнокопытные объятия

Неделя началась с катастрофы взаимовыбора подарков.
Гермиона сидела в уличном кафе Асгарда, закутанная в красивое платье с перевезями шелков и с причёской полукоужий из волос, что так любила подруга. Напротив нее, болтая ногами в тяжелых сапогах, сидел подросток странного цвета волос с чертами лица ее мужа.
— Э...Локи? зачем мы здесь? — спросила она, грея ладони о чашку с чаем. — И где Ньют?
— Это я, Мони, — погладил воображаемого Цербера Ньют и даже его оба магических хлыста, с огнем и льдом, владением которых научил его Локи, сверкнули чистым обожанием прекрасной хрупкой девушки. — Сегодня ты богиня не только в моих глазах. 
Он повел ее не во дворец, а в Великую Библиотеку Асгарда. Там, среди бесконечных стеллажей, Ньют читал ей вслух земные книги, которых никогда не было в Девяти мирах. Он заваривал ей чай с бергамотом, потому что запомнил, как Ньют суетился вокруг термоса в Запретном лесу. Гермиона смотрела на этого волшебного странного мальчика, который сейчас неуклюже, но очень старался быть заботливым, и понимала, насколько сильно ее тихий муж устает носить на своих плечах целый мир магической экологии.
В это же время Локи вел Рейнерис на самую высокую башню Хогвардса.
Там не было ветра — Ньют сплел купол теплого воздуха, точно такой же, каким накрывал палатку в джунглях Амазонии.
— Закрой глаза, — попросил трикстер.
Когда она открыла их, небо над ними исчезло. Башня висела в открытом космосе. Вокруг медленно проплывали туманности Андромеды, кольца Сатурна казались совсем близко, а пульсары отбивали ритм сердца.
— Ты перенес сюда половину обсерватории, — прошептала Рейнерис, прижимаясь к его доспеху, холодному снаружи, но горячему внутри от магии владельца.
— Только ту часть, которая влезла в карман, — смущенно признался её супруг, поправляя чужую челку. 
Она подняла на него лицо. В свете звезд шерсть его пальто казалась мягким бархатом.
— Знаешь, — сказала она тихо, — Дени всегда хотела править. А я всегда хотела просто смотреть на звезды с тем, кто понимает их язык. Спасибо, что открыл этот мир ради меня.
Локи покраснел до самых обсидиановых стрелок на веках.
Вечером случилась вторая катастрофа.
Лейрини и Скайгар решили, что новый папа должен научить их летать. Не на лошадях. Сами.
Ньют схватил детей за руки.
— Правило номер один полета без метлы: группируемся! — крикнул он голосом человека, тысячу раз падавшего с деревьев вслед за лунтеленями.
Они взмыли над крышами Асгарда. Ньют использовал легкую левитационную магию, направляя их полет между шпилями, пока дети визжали от счастья. Для них он был самым лучшим папой на свете — папой, который умеет превращать падение в американские горки.

Глава 4. Хитропопкость возвращается

На шестой день планы дали сбой.
Колония нюхлеров, увязавшаяся за Локи в Хогвартс, обнаружила сокровищницу Одина. Маленькие воришки обладали иммунитетом к асгардской магии, и через час половина казны лежала в чемодане Саламандера, который Локи оставил в кабинете Трансфигурации.
А в Асгарде Хель привела «папу-Ньюта» в свои владения.
— Здесь грустно, — констатировала она.
Ньют, сидящий на троне из костей, осмотрел серые равнины.
— Неправда. Здесь отличный состав почвы для лунных цветов. Им нужна вечность, чтобы распуститься. Давай посадим сад? Для мамы. Ей понравится встречать души цветами.
Хель впервые за столетия позволила себе слабую, почти детскую улыбку.
Но финал наступил внезапно.
Гермиона и Рейнерис встретились в межпространственном коридоре, который любезно открыл Один, заподозрив неладное. Женщины остановились, разглядывая друг друга.
Гермиона увидела в Рейнерис ту королевскую стать, которой ей иногда не хватало в министерских коридорах. Рейнерис увидела в Гермионе стальной стержень интеллекта, способный удержать любого мужчину лучше любых цепей.
— Твой муж делает лучший в мире чай, — сказала Гермиона.
— А твой строит галактики из бытовых чар, — ответила Рейнерис. — Кажется, наши мужчины окончательно запутались, кто чья жена.
Они рассмеялись. Смех двух сильных женщин эхом отразился от стен реальности, и магическая печать договора начала трескаться.

Эпилог. Обратная аппартация

Возвращение произошло в главном зале Хогвартса.
Ослепительная вспышка.
Ньют снова стал собой: молодой, но постарше :) вид, веснушки, испуганный взгляд. Рядом с ним тяжело дышал Локи, вновь облаченный в оранжево-черную кожаную броню, но почему-то крепко сжимающий в руках учебник «История Хогвартса». 
Их жены стояли напротив. Гермиона куталась в роскошную меховую накидку с вышивкой в виде драконов, а волосы Рейнерис украшали скромные школьные шпильки с гербом Пуффендуя.
— Простите, — одновременно сказали оба мужа.
Гермиона подошла к Ньюту, взяла его грязное от звездной пыли лицо в ладони и поцеловала.
— Это был самый безумный, самый громкий и самый теплый медовый месяц в моей жизни, — прошептала она. — Особенно библиотека.
Рейнерис мягко коснулась губ Локи.
— А я поняла, что управлять миром гораздо проще, если сначала научиться правильно гладить лукотрусов, — улыбнулась она. — И твои дети замечательные. Даже тот, у которого рожки.
Из-под преподавательского стола выбрались последние два нюхлера. Один тащил в зубах Рубин Судьбы, второй — самопишущее перо Северуса Снейпа.
Локи щелкнул пальцами, возвращая рубины на место и очищая память декану Слизерина.
— Что ж, — сказал он, глядя на довольных жен. — Думаю, должность преподавателя Ухода за магическими существами в следующем году стоит внести в мое резюме. Асгардская гвардия слишком предсказуема.
— А я попрошу у Минервы отпуск, — пробормотал Ньют, доставая из рукава слегка дымящуюся плюющуюся соплохвостиком указку. — Нужно проверить, как там приживаются лунные цветы в садах Хель.

PS
Профессия, диплом и врожденный дар определяют наш путь, но не делают нас цельными. Иногда, чтобы понять глубину любимого человека, нужно примерить на себя тяжесть его доспехов или хрупкость его любимых книг. Ведь настоящее волшебство заключается не в том, чтобы построить замок или укротить дракона, а в том, чтобы на мгновение увидеть мир глазами того, кого любишь, и принести ему именно то тепло, которое он прячет глубже всех своих тайн.

[GazeRo888]

#байка
Братья по... Юности
(С признательностью, Катарине и Swet_lanohka)

Однажды... в кабинете Ньюта Скамандера (впрочем, как всегда) пахло озоном, старой кожей и чем-то неуловимо сладким, как пыльца лунного камня. Огромный рабочий стол был завален пергаментами с зарисовками нюхлеров, а в углу мирно похрапивал гром-птица Фрэнк, укрытый старым пледом. 
Ньют проснулся от того, что его нос зачесался. Он попытался потереть его привычным жестом — рукавом своей знаменитой синей куртки, но пальцы наткнулись на нечто совершенно иное. Кожа была гладкой, без единой морщинки усталости. Нос, который он вчера умудрился разбить о дверцу клетки камуфлори, выглядел девственно чистым, если не считать старого шрама у переносицы. 
Он подскочил к зеркалу над раковиной для мытья котлов (которую держал исключительно для купания детенышей окками) и замер. Из мутной поверхности на него смотрел мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати. Рыжеватые кончики волос на затылке торчали самым непокорным вихром на манер причудливого одуванчика, веснушки густо обсыпали вздернутый кончик носа и высокие скулы, а припухлые губы обиженно дрогнули. Глаза, теперь казавшиеся больше, остались прежними — огромными, полными вселенской доброты и тревоги за каждую букашку. Но лицо было юным. Настолько юным, что Ньют почувствовал себя экспонатом собственного справочника.
— Мерлинова борода… — пискнул он голосом, сорвавшимся на фальцет.
В этот же миг из-за стопки книг «Фантастические твари и где их найти» донеслось сдавленное шипение. Полированная столешница задрожала, книги поехали вбок, и оттуда, словно змея из норы, вывернулся Локи.
Только это был совсем не тот асгардский принц, которого знал магический мир. Это был рыжий подросток с изящными, чуть хищными скулами и высоким лбом. Его глаза горели желтым волчьим огнем, подведенные той самой черной краской, которая делала взгляд таким пронзительным. Тонкий прямой нос, тонкие, но удивительно красивые губы и брови, которые даже в подростковом возрасте сохраняли царственную суровость.
Локи оглядел свои руки, ощупал лицо, дернул себя за, казавшуюся теперь длинной рыжую косичку, и издал звук, средний между рыком раненого фенрира и визгом первокурсницы, увидевшей пикси.
— Что ты сделал со мной, дед на эликсире?! — наотмашь взвыл он, хватая тяжелое пресс-папье в виде василиска и замахиваясь на Ньюта.
— Я ничего не делал! — Ньют инстинктивно выставил вперед чемодан с волшебными зверятами, прячась за ним. — У меня те же проблемы!
— Ты выглядишь так, будто тебя только что отчислили из третьего курса Хогвартса за взрыв туалета Миртл! — прорычал Локи, наступая. В своем новом теле он двигался стремительно, но координация еще подводила: он запнулся о хвост спящего Фрэнка.
Пока они барахтались на полу, пытаясь понять природу катастрофы, палочка Ньюта сама выпрыгнула из кармана. От ужаса и желания защитить свое личное пространство она исторгла Патронуса.
Обычно это был грифон или, в моменты крайнего душевного подъема, феникс. Но сегодня из палочки вырвалась ослепительная вспышка, и посреди кабинета материализовался единорог. Настоящий, жемчужно-белый, с витым рогом, сияющим мягким светом. Единорог фыркнул, тряхнул гривой и, цокая серебряными копытцами по паркету, бодро поскакал прямо сквозь стену лондонского таунхауса, оставив в кирпичной кладке дыру идеальной формы подковы.
— Твое мать, магия сошла с ума вконец! — простонал Ньют, глядя на свежий сквозняк.
— Да, — прищурился Локи, мгновенно становясь серьезным. Его звериная желтизна в глазах сменилась холодным расчетом. — а потом... пошла домой. На Радужный мост. И судя по траектории, твой конь сейчас шугает Хеймдалля.
Тор сидел на троне отца, закинув ноги на ручки, и методично опустошал бочонок эля. Рядом с ним, свернувшись клубком тумана, дремал прекрасный конь Слейпнир. Громовержец был навеселе и пребывал в состоянии философского благодушия после очередной попытки предотвратить конец света путем профилактического избиения великанов.
Радужный мост содрогнулся. Вороны Одина едва успели пригнуться, когда мимо них пронесся светящийся единорог. Он промчался по Биврёсту, элегантно перепрыгивая через разряды молний, и нырнул в портал, ведущий прямо в Асгард.
Единорог приземлился точно на спину Слейпнира. Тот спросонья взбрыкнул, но потом заинтересованно ткнулся мордой в серебристый бок гостя. 
Тор икнул, отставил кружку и уставился на волшебное животное.
— Ого, — пробасил он. — А я думал, это пони Суртра сбежали. Значит, можно поздравить с пополнением? — Тор кивнул на Ньюта, который как раз вылетел из портала следом за своим Патронусом, красный от бега и смущения.
— Какое пополнение?! — возмутился тот. — Это мой Патронус! Он просто…
— …решил скреститься с моим сыном, — закончил за него голос Локи. 
Бог коварства шагнул из тени колонн. Подростковый возраст лишил его движения плавности опытного убийцы, придав им угловатости уличного кота.
— Тор, — прошипел етун, сжимая кулаки. — Если это твоих рук дело ради очередного тупого розыгрыша, клянусь Иггдрасилем, я засуну Мьёльнир тебе прямо в…
— Эй-эй, полегче, братец! — Тор вскочил, добродушно улыбаясь. — Папа бы расстроился, если бы ты испортил новый пол ударом молнии. Кстати, отличная новая версия. Тебе идет быть похожим на тощего лисенка.
Локи зарычал, но прежде чем он успел метнуть свой магический топорик с гонем, Тор затянул во все горло, размахивая кружкой:
— Ты куда, Локи? Быстрей б! Чухнуть от жены, от детей!
Из соседнего зала раздался грозный рык Рейнерис Таргариен, перемежающийся отборным английским матом Гермионы Грейнджер:
— ТОРУНДИС ОЛАФСДОТЕР, ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ ЗАТКНЕШЬСЯ, Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ ВЫМЫТЬ ВСЕ КОТЛЫ В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ ЗА ДЕСЯТЬ ЛЕТ ВПЕРЕД!
Девушки присоединились к ним, переместившись через нестабильный портал, который открыл, сбегающий от единорога, Хеймдалль. 
Тор моментально присел за трон, прикрыв голову руками.
— Как тут оказались ваши девки?! И...СТОП... Они... тоже… помолодели!? — с шепотом ужаса спросил Громовержец, разглядывая идеальную укладку волос самого Одина, (который вышел на шум, опираясь на Гунгнир), куда-то пятясь под шумок))). Всеотец выглядел максимум на 12 мидгардских лет, повязка с "вороньим" зрачком предвкушала... новый трындец масштаба 9 миров 
Он вздохнул, посмотрел на своего младшего сына, пытавшегося мило-потешно, но безуспешно, достать топориком со льдом, забравшегося на припотолочкную золотую балку, первого, затем на красного от стыда английского магозоолог, не знавшего, кого и ловить, чей единорог уже вовсю играл в флиртующие догонялки со Слейпниром вокруг Золотого трона.
— Мальчик мой, — обратился Всеотец к Локи. — Не нужно угрожать брату. Во-первых, молот его теперь больше твоей головы размером, ты его просто не поднимешь. Во-вторых, Тор здесь ни при чем. Почти.
— Почти?! — хором взвыли оба новобращенных в подростков.
Один устало потер переносицу.
— Вседержитель решил провести небольшую дипломатическую операцию. "Маглы" :) слишком часто пытались уничтожить Мир Волшебства. Чтобы окончательно исключить рецидивы Рагнарёка, я решил связать самого необычного мага и самого переменчивого аса. Магия Мидгарда оказалась весьма кстати. Скрестить хаос с гармонией… Получилось интересно. Побочный эффект — вечная юность. Теперь вы братья-близнецы по крови магии. Добро пожаловать в семью, Артемис. И да, поздравляю. Твой Патронус оказался дамой.
— Это девочка? — смущённо притих Ньют. — Я всегда думал, что Мой Патронус был мальчиком! Я называл его Персиваль!
Единорог обернулся, презрительно фыркнул кокетливым, девичьим манером, и демонстративно ударил копытом.
Саламандер побледнел.
— Ой.
В этот момент двери распахнулись снова. По коридору, звонко цокая, бежал Тор, вернувшийся. За ним, весело ржа и оставляя следы звездной пыли, неслась целая охапка крошечных существ. Это были пегасики. Размером с крупного мопса, темно-красные, переливающиеся чернотой, с пушистыми крыльями из тумана и маленькими золотыми рожками на лбу. Их было восемь. Они накинулись на него с щекоташками. Каждый пытался оттолкнуть другого от шеи смешливого бородача.
— Папа, смотри! — восторженно крикнул подросток-Локи, подбегая к Одину. — У меня снова родились внуки! Восемь штук! И они плюются радугой, когда чихают!
Один развел руками. Счастливый Тор положил кучу-малую на пол, потешно проплясал возле трона, маскируя этим то, что потянулся опять к элю и загоготал:
— Ну вот! А говорил — нет пополнения! Можно начинать строить детский зверинец!
Всеотец посмотрел на счастливого брата Локи, на ошарашенного Ньюта, пытающегося классифицировать туманных пегасиков, игравших непоседливые в догонялки прямо в воздухе («Так, окрас наследуется по отцовской линии, а туманная структура — от матери-патронуса…»), и понял, что педагогику пора менять на радикальные меры. 
Он отвесил Тору такой смачный подзатыльник, что шлем слетел с головы Громовержца.
— Марш стричь брата! — рявкнул Один. — Он выглядит так, будто его жевала жаба Фарбаути. А ты, Саламандр, бери справочник и записывай. Кажется, у тебя появился новый вид: *Equus Patronum-Celestis*. И найди им корм. Судя по тому, как они пытаются сожрать гобелены, они всеядные.
Жизнь в Асгарде превратилась в череду сказочных, абсолютно безумных приключений. Ньют обнаружил, что Вечная Юность имеет массу преимуществ. Ему больше не нужно было варить омолаживающее зелье, которое вечно отдавало лягушачьей икрой. Зато его выносливость возросла десятикратно. Вместе с внешне оставшимся пятнадцатилетним Локи они облазили все корни Иггдрасиля. 
Их главным развлечением стали гонки. Ньют верхом на белоснежной единорожице (которую пришлось переименовать в Персефону), а Локи — оседлав сразу троих своих старших пегасиков, сцепившихся хвостами. Они носились над облаками, пока однажды не свалились прямо в сад Фрейи. Богиня любви сидела в беседке, перебирая руны, и вязала крошечный свитер. При виде двух мальчишек на мифических зверях она лишь меланхолично заметила:
— Наконец-то в Асгарде появились нормальные дети. Только вытрите копыта о коврик, Персефона опять оставляет радужные пятна.
Самым сложным испытанием стала примерка одежды.
— Я не надену эти кожаные ремешки! — возмущался Ньют, отбиваясь от валькирий-портних. — Мне нужна вентиляция для чешуйчатых поркупинов! И карман для нюхлера!
— А мне нужен воротник повыше, чтобы скрыть укусы этих мелких паршивцев! — вторил ему Локи, пытаясь отпихнуть ногой особо наглого пегасика, который пытался отгрызть пряжку с его сапога. — И почему у них зубы?
— Потому что папа сказал, что истинный ас должен кусаться первым! — пропищал один из малышей на слейпнирском , выплевывая кусок рога от его шлема-короны.
Гермиона Грейнджер ступила на золотой мост, осмотрела свой идеальный овал лица, отсутствие морщин у глаз и роскошную гриву каштановых волос.
— Десять баллов с Гриффиндора Тору, — выдохнула она, но глаза ее сияли. — Артемис, нам больше не нужно тратить состояние на корень мандрагоры. Мы бессмертны и прекрасны. Я смогу перечитать всю библиотеку Британского музея, не боясь деменции!
Рейнира Таргариен появилась верхом на драконе, позже, спустилась на землю величественно, как королева. Однако, взглянув на зятя, она не смогла сдержать смеха. 
— Локи, посмотри на себя! — воскликнула она, обращаясь к подошедшему принцу Асгарда. — Теперь, когда ты выглядишь младше моих дочерей, может, Деймон, наконец, перестанет называть тебя «старым развратником» и примет в семью полностью? Тем более, что твоя скрытная фея-теща полностью тебя поддерживает!
Вечером состоялся пир.
Огромный зал Валхаллы сиял. За длинными столами сидели свита Лаувэйи, двери загораживал Снейп, с кастрюлей пирожков, что сказал, что будет стоять в проёме, пока "бедный худенький мальчик" не доест последний) и даже делегация из Вестероса, а Нотт и Хель все расчесывали всех малышей Слейпнира и Персефоны и гладили, гладили их и расчесывали. 
Ньют сидел рядом с Локи. Перед ними поставили блюдо с жареным ягненком.
— Знаешь, — задумчиво протянул Локи, накручивая на вилку золотую макаронину. — Когда Один приказал Тору подстричь меня, я хотел превратить ножницы в змей. Но потом подумал… У меня никогда не было такого прекрасного детства. Даже когда я был ребенком.
— У меня тоже, — тихо ответил Ньют, поглаживая Тонни и Донни по макушке, что с двух сторон прижималась к нему, они украли ключи от портала у Радужного моста и не собирались их никому отдавать, кроме любимого сливного приёмного папы . — Только тогда надо мной ещё и смеялись. А теперь есть друзья, что смеются вместе со мной. Хотя, боюсь, если мы встретим Хагрида, он усадит меня за парту, перепутав с учеником Пуффендуя.
Локи поперхнулся элем.
— Пусть только попробует. А мне надо беречься Нарви и Вали. Если они увидят меня такого, то решат, что у них внезапно появился ещё один младший братик-конкурент за внимание мамы.
За соседним столом сидела Рейнерис. Услышав слова Локи, она поцеловала его в щечку:
— Мы все любим тебя, любого. Но не поддавайся усидившемуся желанию побаловаться по-мальчишьи, шаловливый затейник. Разве что... На Амбридж можно спустить твоих новых внуков, посмотрим, как она справится с толпой туманных пегасиков.
Над столами стоял гул голосов, смех и звон кубков. Тор, восседавший во главе стола, поднял чашу:
— За Вечное Перемирие! И за семью! и... за 8 маленьких чудиков!
Один, выглядящий счастливым и беззаботным, как вдруг... дал сыну легкий отеческий подзатыльник, точь-в-точь как давеча в кабинете.
— Сначала научи их пользоваться салфеткой, Громовержец, — проворчал он, пряча улыбку в черных локонах. 
Где-то под столом маленький пегасик с аппетитом грыз ножку королевского кресла, а единорожица Персефона слизывала с пола разлитый мед, оставляя за собой дорожку чистого золота. Сказка их только начиналась

[GazeRo888]

#multimix
Идеальное свидание
+18

Один вечер пятницы... в одной черно-белой студии... пах одновременно шарлоткой, лаймом и... легкой безысходностью. Ведь на экране телевизора шла новая бразильская мыльная опера, что била все рекорды штампов и соплей: Хуан-Педро только что узнал, что его девушка, которой он уже 888 серию не может признаться в любви, считает себя своей сестрой-близнецом, с которой её разлучили при рождении, обведя вокруг пальца две семьи, махинациями с потерянным наследством бабки-миллионерши.
Пять подруг сидели на полу вокруг журнального столика, застеленного газетой «Чудеса и сплетни 888 миров» за 2014 год. Перед ними стояла монументальная шарлотка Круэллы, три кувшина коктейля «Маргарита», которые бодяжила Мисти Дэй по рецепту Филча))), и открытый кейс Фаберлик с 12 оттенками одной помады только.
— Я больше не могу смотреть, как плачет Луиза! — всхлипнула Изма, размазывая по щеке слезу вперемешку с тональным кремом оттенка «Сияющий беж», глядя на актрису сериала — У неё ж были до рева такие идеальные стрелочки, (а у меня - нет), от этого всего моя жизнь катится в тартарары!
Верона, чье пышное жабо платья конкурировало только с объемом её груди, оторвалась от телефона. Она только что отправила Вияго фотку своего клыка со смайликом и подписью «Скучаешь?».
— Бабоньки, уныло. - Дейнерис Таргариен вылавливала в коктейле маринованный укроп. - Давайте сыграем в «Идеальное свидание». Как в детстве, когда мы представляли, что за нами приезжает Адонис на розовой колеснице.
Мисти, поправляя, безупречные светлые кудри с рыжинкой, кудри и повязывая шаль... Поверх платка, фыркнула:
— Мой Майкл презирает розовое. Он слишком язвителен для всего, что не является волшебным Красным Зеркалом Хогвардса. Но я в деле. Правила те же?
Хорошенькая вампирша, извечный летописец сочиняш со жаждой придумывать почаще, чем желание крови, уже открывала новый вордовский файл на ноутбуке.
— Те же! Ответы... Кидаем бумажки. В банку мармеладок, потом на основе их случайного вытаскивания... узнаем свое "идеальное свидание".
Через двадцать минут банка из-под мармелада была полна мечтаний, приколов и... Предвкушения.
Сначала играла Круэлла.
Вопрос: «Твоя любимая еда»
Ответ: «Чипсы со вкусом краба»
«Твой любимый?»
«Круэльз»
Вопрос: «Твоё любимое дерево»
Ответ: «Дуб высотой с восьмиэтажный дом»
Вопрос: «Твои любимые цветы»
Ответ: «Гладиолусы»
«Твоё любимое место на теле?»
« губы»
«Место, где ты мечтала бы побывать?»
«Киностудия во время съемок фильма о 100 и 1 далматинцах»
«Твоё любимое число?»
«Восемь»

Изма вызвалась творить свидание любительницы красных платьице и огромных шуб. Ее приятное лицо озарилось улыбкой.
— Так, Круэлла, слушай. Ты кушаешь свои любимые чипсы со вкусом краба прямо на киностудии, на съемках масштабного блокбастера про далматинцев. Вдруг дверь гримерки сносит шуба Круэльза. Он молча протягивает тебе букет гладиолусов, смачно дает тебе по губам, ты вываливаешься в окно и падаешь ровно с восьмого этажа. Прямо на свой любимый дуб, который вырос там специально ради твоего приземления.
Подруги взвыли от смеха. Шарлотка содрогнулась, а "Маргарита" сама собой выплеснулась.
— Это лучшее свидание в моей жизни! — хохотала до слез та. — Но... Зачем он дал мне по губам?!
— Чтоб ты их закатала на свои черно-белые дизайнерские траты.
— пояснила... любительница жабо, париков и насолить императору Куско, сквозь дикий ор.
В эту самую секунду в дверь квартиры позвонили. Не просто позвонили — грянули тяжелым латунным набатом.
Дейнерис пошла открывать, крестясь ломтиком яблока. На пороге стоял курьер в костюме-тройке, шубе в мотоциклетном шлеме. 
— Доставка для мисс Круэллы. Транзитом через Джаспера.
Он снял шлем. Под ним оказался Круэльз собственной персоной — юный, веселый, изящный, с такой же черно-белой (строго пополам) прической, как и у его возлюбленной девушки. За его спиной действительно урчал мотоцикл Харлей-Дэвидсон, привязанный к парковочному столбику.
— Привет, моя любимая клавиша пианинки! — мурлыкнул он, заходя в прихожую и стряхивая дождевые капли на коврик. — Решил сделать сюрприз. Держи. 
Он сунул опешившей Круэлле огромный веник из бордовых гладиолусов. Затем, не давая ей опомниться, сгреб ее в охапку, приподнял над полом и звучно, с душой, чмокнул прямо в свеженакрашенные нюдом губы. 
— А теперь быстро обувайся, — сказал Круэльз, ставя ее на пол. — Мы едем в Дисней. Там строят декорации хаты Лоренса для нового сериала. Дуб для роли любимого места сходки далматинцев они пока не вырастили, но обещают к осени поставить восьмиметровый макет. И да, у них перерыв на обед, так что я захватил твои любимые чипсы. Три больших пачки.

Пока подруги визжали от восторга за товарку, меряли их шубы (с разрешения пары) для селфи и слали голосовые сообщения всем знакомым девушкам, с которыми обсуждали любовно-творческую магию («Девки, оно работает!!!»), следующую бумажку вытащила Дейнерис. Девушка с личиком почти дитя, с белыми волосами и чёрными бровями, в красивом платье с перевязками последней моды Вестероса, загадочно улыбнулась.
— Мой вопрос: «Твое любимое место на теле». Ответ… «Спина между лопаток». Любимый — Джон Сноу. Любимая еда — бабушкины пирожки с капустой. Любимое дерево — секвойя. Любимые цветы — пионы. Место мечты — Асгард. Число — четыре.
Круэлла начала сочинять рассказ своим тихим, мелодичным голосом:
— Ты стоишь посреди Асгарда ровно в четыре часа утра. И только что нагрузила огромными кастрюлями обе руки, до отказа забитыми бабушкиными пирожками с капустой. Из куста вдруг выпрыгивает Джон Сноу. Он дубасит тебе спину веником из пионов, тяжело дышит, тырит все пирожки и, судорожно сжирая их (набивая рот до отказа) на бегу, показывает дулю из-за ближайшей секвойи.
Девушки еле услышали звонок в дверь от дикого ржача, а ведь они едва ли не раздались раньше, чем она закончила фразу. 
На пороге возвышалась гора меха... в трениках "Адидас". Джон Сноу выглядел смущенным. В руках он держал тазик, укутанный в махровое полотенце.
— Дейнерис, твой батя тут не доел закусон к пиву, прям мистика. Они ещё горячие. С капустой. 
Он прошел на кухню, игнорируя шокированных подруг. Двинулся к фигуре в заманчивом платьичке, которая пыталась спрятаться за фикусом. 
— Повернись. Между лопаток.
Девушка послушно повернулась с замиранием сердца. Скала аккуратно отодвинул ворот ее наряда, уткнулся носом в ее позвоночник и шумно вдохнул. 
— Идеально. Я мечтал об этом прекрасном хрупком создании. 
Он положил ей на спину теплый, завернутый пион, прижал широкой ладонью, сверху водрузил веточку секвойи из драгоценных камней (брошку), а затем легко, словно пушинку, поднял девушку на руки и понес в спальню. 
— Номер четыре сегодня счастливое, — услышали подруги его удаляющийся шепот. — Я забронировал у твоей близняшки Рейнерис нам тур по Асгарду на четыре часа.

Следующей была очередь Вероны-Сочинялки.
— Вопрос: «Любимое число». Ответ: «Двенадцать». Еда — гематогенки. Жених — Вияго. Цветы — розы. Дерево — плакучая ива. Место на теле — родинка на ключице. Место мечты — Лондонский Тауэр.
Поведанное (голос Дейнерис за закрытой дверью))) "свидание" ее получилось пронзительно странным:
— Ты ешь уже 12 гематогенку подряд, прямо под искусственной миниатюрной плакучей ивой (в Лондонском Тауэре). Тебе на ключицу, прямо на родинку, падает роза. Ты поднимаешь глаза, и видишь, как Вияго спускается к тебе по стремянкам склепа, смущаясь, и осыпает тебя, целясь на эту самую родинку на ключице, двенадцатью облузганными кусочками семечной шелухи.
В замке провернулся ключ, не слышно почти, да и все были слишком заняты усердным катанием по полу от хиханек и хаханек. Дверь словно открылась сама. На пороге стоял вышеупомянутый черноволосый клыкастый кудряш-стесняш. Бледноватый, весь в летучих мышах, что спали на его костюме денди, и с огромными глазами человека, который забыл, как дышать. В одной руке он держал ведро, полное гематогенок в виде шариков, в другой — муляж головы Генриха 8
— Простите, — прошептал он, глядя на Верону. — Я шел на фотопробы к триллеру по мотивам картины неизвестного вампира "Месть Королю-женоубийце", немного промахнулся дверью. Ой, моя любовь, я хотел давно сказать... У тебя на ключице… там точно не блестинка от стразиков?.. Можно я?..
Он подошел, осторожно дунул на ее ключицу, невольно чуть коснувшись губами. От волнения шарики-вкусняшки с его ведра посыпались, все двенадцать. Один упал точно вампирше в декольте, остальные живописно раскатились по ламинату.
— Ой, — выдохнул Вияго. — Какой конфуз! Позволь мне загладить... - с этими словами из пазухи его костюма вспыхнула роза.

Мисти, дожевывая кусок шарлотки, поняла, что очередь дошла не только до неё, но и до критической массы дружеского угара, волшебства и романтики. Авось, и ей перепадет, но... Майкл Лэнгдон, иногда было такое впечатление, казался слишком самовлюбленным, чтобы приехать просто так, а вызывать дементоров лжи и хаоса, чтоб он примчался на их ликвидацию, в малогабаритную квартиру было чревато громом и молнией от Дамблдора с последующим ремонтом . Но правила игры есть правила (да и риск с надеждой, сами понимаете,.. :) ). Она взяла бумажку.
— Вопрос: «Любимый». Ответ: «Майкл Лэнгдон». Еда — фуагра. Дерево — баобаб. Цветы — черные каллы. Место на теле — ухо. Место мечты — Земли реки Стикс. Число — один.
Верона подмигнула ей, готовясь сочинить самый смешной бред в истории человечества... но начать говорить даже не успела. Воздух в комнате сгустился, запахло магией и дорогим бальзамом для волос. Прямо из окна, элегантно переступив через пустую упаковку от чипсов, возник высокий золотисто-рыжеватый парень с узкими губами и миндалевидными едкими глазами, в идеально скроенном черном пальто.
— Мисти Дэй, — бархатного и тихо произнес Майкл, и его, строгий обычно, голос отзывался ласковыми и таинственными нотками. — Я прервал заседание Клуба Неанонимных Свидетелей Призрака Йорика. Мне написал Харон реки Стикс по дружбе, что твоему правому уху угрожает дефицит внимания. 
Он подошел к ней. Девушка, забыв, что она - простая ведьмочка конкурирующего ковена, покраснела так, казалось, забыла, как воскрешать жабок да цветочки.
— Мистер Лэнгдон, Вы... чего? Мы ж просто тут прикалыв…
— Молчи, — мягко перебил он. — У нас, ты же знаешь, шутит только Нюхль, и обычно это заканчивается ворчанием Ньюта Саламандера. 
Он взял пальцами ее за подбородок, заставил запрокинуть голову и медленно, томно лизнул мочку ее правого уха. По квартире пронесся электрический разряд сенсации. 
— Фуагра остывает в портале, у наших покоев в замке, — сообщил Том, отстраняясь. — Зеркальная дверь номер один прямо в этом доме, в трюмо коридора. Баобаб, что ты, как передал Проводник Стикс, любишь, пришлось оставить в Зимбабве, он плохо переносит дождь, но я выписал тебе сертификат на владение одним гектаром саванны. Черные каллы — в вазе, у меня. Собирайся, нас ждут два черных Пса. Харон хочет подарить тебе уникальное зеркало душ.

Последней оставалась Изма. Романтик с аккуратными стрелочками. Она дрожащими руками развернула свою судьбу.
— Вопрос: «Любимый цветок». Ответ: «Ромашка». Жених — Кронк. Еда — клубника со сливками. Дерево — береза. Место на теле — ямочки на щеках. Место мечты — поле с ламами под луной. Число — бесконечность.
Девушка посмотрела на закрытую дверь. Ничего не происходило. Все были очень взволнованы своими ожившими "свиданиями" (Дейнерис опять тихо похрапывала на плече у Джона, Вияго, робея, пытался умолять гемотогенку самостоятельно вылезти из выреза платья Вероны (с принтом с плакучей ивой), пока та смущённо прикрывалась книжкой о мертвецах, а Круэлла делала селфи с Круэльзом на фоне белого ковра (в чёрные пятна :) ), но игра не запрещала самой сочинять свою шутку. 
— Кажется, лимит чудес исчерпан, — вздохнула Изма, однако, ревшившись уж попробовать придумать свой ход.
И... Едва она собралась с мыслями... тут в гостиной материализовался... стул. Обычный советский стул с потертой обивкой. А на нем сидел он. Красивый, опасный, с лукавым изгибом губ. Локи. Сегодня он выбрал облик Кронка, но добавил к образу мерцающую зеленую подсветку в глазах.
— Лимиты придумывают мидгарцы, на манер того, что попросил меня принять, для тебя, его внешность, пока он разучивал: "Бельчачий вальс" в клубе лесничих, — пропел трикстер. — Поле с ламами под луной — вещь эфемерная, да и законы санитарии такого не любят. Поэтому я принес луну сюда.
Он щелкнул пальцами. Люстра погасла. За окном исчезли огни спального района. Вместо них раскинулось бескрайнее серебряное море полупризрачнве сказочных блеющих пушистых плевалок с глазками на ножках над которым висел гигантский, пульсирующий перламутром диск Луны. Ветер колыхал меховую штору Круэллы.
Локи спрыгнул со стула, подошел к Изме. В его руках возникла миска с клубникой и баллон настоящих фермерских сливок.
— Закрой глаза, — велел он.
Он выдавил щедрую шапку сливок прямо на кончик ее носа, зацепил одну ягодку и провел ею по ее правой ямочке на щеке, затем по левой.
— Кронк просил передать, что ты "его личная Императрица навсегда" (цитирую), — констатировал бог. — И что тебе идёт твой парик с фиолетовым камнем.
Он наклонился и ... Исчез, телепортировав к девушке настоящего прислужника. Смуглый, очарованный, накаченный и соскучившийся, он моментально "слизал" сливки с ее лица долгим, медленным касанием пальца, оставляя вкус лета и легкого озона. Когда Изма открыла красивые раскосые глаза, за окном снова моросил октябрьский дождь, но один-единственный, никогда не увядающий цветок ромашки протягивал ей реальный Кронк.

Апогей "Идеального свидания", у всех, наступил спустя... Да разве это важно? Главное, что... Парни освоились. Круэльз учил Изму правильно держать бокал с «Маргаритой», чтобы рука не дрожала. Джон и Верона соревновались, кто громче хрустнет чипсиной (победила Мисти). Майкл читал Круэлле вслух инструкцию по уходу за призраком грима, с педантичностью, от которой стрелялся таракан. Вияго объяснял Дейнерис разницу между гематогенкой для венозной крови и для артериальной, попутно массируя ей плечи. А... Локи, вернувшись вновь , невидимой, менял цвет глаз Кронку под настроение мыльной оперы.
Телефон каждой разрывался от сообщений в групповом чате «Романтик-Ксиморон_МУЛЬТМИКС_2026». 
«Девки, это чудо какое-то!» — писала Падмэ из Далекой Галактики.
«Я загадала Элайджу из Пустошей, а приехал Ник Валентайн и испепелил своим взглядом всю рад-моль» — жаловалась другая.
Ещё одна напечатала: «Главное в "Идеальном свидании" — правильные вводные данные. И парни, которые готовы ради любимой на все".
Например, упасть с восьмого этажа на дуб или принести ведро гематогена в однушку.
Шарлотка и "Маргарита" давно закончились. Как и помады Фаберлик были благополучно забыты на подоконнике. А счастье осталось, то самое, что пахло ромашками, дубовой корой и безнаказанным волшебством и... лав-стори, что были уже не игрой

[GazeRo888]

#посвящение
Ярмарка (L)_ ...славия

Глава 1. 

В Асгарде однажды... запахло подгоревшим зефиром, а не только магией. Локи, на внешность - четырнадцатилетний етун с волосами цвета закатного пожара и змеиной подводкой желтых глаз, сидел на троне своих покоев, рассеянно глядя на тлеющее угощение, и страдал. Страдания его были изысканными, как выдержанный эль из корней Иггдрасиля. 
Проблема была не в том, что Тор отнял у него любимый шлем. И даже не в том, что Слейпнир, носясь по залу золотого дворца, опять пролил медовуху на его новые темно-оранжево-черные доспехи. Проблема называлась «Ньют Саламандер». 
Этот (теперь на вид) лохматый мальчишка со шрамом на носу умудрился за неделю очаровать все Девять миров. Пока Локи эпично падал с Радужного моста ради драматического эффекта, Ньют просто стоял рядом с волшебным лысым ежиком и чесал ему пузико. Результат: восемь тысяч валькирий рыдали над судьбой его Нюхля, а про то, как Локи вчера подделал указ Одина о введении дня бесплатных сладостей, написали только по ошибке, и то в колонке некрологов Хельхейма.
— Он крадет мой хайп, — прошипел Локи своему отражению в серебряной тиаре. В оранжевом камне диадемы вспыхнула искра обиды. — Все они, хоть они и друзья мне! - и тот Страж Зеркала, и Паромщик Стикс, и мыши с разноцветными и бесцветными причами, да ещё тот гуль,.. Сил моих нет! Фенрира я родил, Ёрмунганд — моя лучшая ювелирная работа, мне посвящали все Эды (и вообще - даже они - моя идея!)))), а эти… собирают лайки на моем же апокалипсисе!
Решение пришло мгновенно, как удар молнии Тора по затылку. Если мир забыл Локи-трикстера, он создаст Локи-медиамагната. Через мгновение эфир "Агард ТВ" разорвал пространство-время всех 9 реальностей. На экране появился юноша в строгом костюме-тройке тех же оранжево-черно-серебряных тонов. Рыжие кудри венчал шлем с маленькими, кокетливо загнутыми рожками. Манжеты пиджака игриво лезли в кадр, будучи до самого локтя.
— Приветсвую, смертные, бессмертные и временно живые, — промурлыкал Версия-Локи, поправляя галстук. — Сегодня с вами я и эксклюзив-шоу «Кто хочет сыграть с…?», и сегодня мы выясняем, кто действительно достоин места в пантеоне вашего (и моего ) хорошего настроения.

Глава 2. 

Первым в студию, нервно теребя бордовый парик, вошел Элайджа. Его миндалевидные белесые глаза бегали, комбинезон жителя Убежища 88 слегка дымился.
— Вопрос для разминки, дорогой обитатель радиоктивных туманный морей, — оскалился Ведущий-Локи. — Как твой лучший друг, гуль Говард Купер, обрел своего верного пса? Варианты:
А) Его подарил один очень щедрый принц-йотун.
Б) Отобрал у йокая на границе рад-болот.
В) Нашел в Убежище 88, пока ты примерял новый парик.
Г) Встретил в Пустоши, когда тот пытался съесть радиоактивную крысу.
Элайджа вспотел (Говард в ковбойской шляпе подмигнул ему с рядов приглашённых на передачу гостей). Он знал правду: собака приглянулась Куперу совершенно случайно, по пути... Тот и сам не знал куда. 
— Я… я думаю, это Пустошь! — выпалил он, выбрав вариант Г.
Зазвучала трагическая музыка проигрыша.
— Ох, Элайджа, — вздохнул Локи-Версия. — Это почти правда. Почти считается только в суде Ванахейма. Но не расстраивайся. Ты проиграл главный приз, зато получаешь утешительный!
Локи щелкнул пальцами. С плеч Ведущего сполз белый рад-крокодильчика, что миг назад был обыкновенный крохой-альбиносом . А сейчас у него было две головы, обе смотрели на Элайджу с одинаковой нежностью, и бирка на лапе гласила: «Не кормить, не поить, не расти. Гарантия вечности». 
Гуль прижал двухголовую зверюгу к груди, помахал гулю-ковбою и упрыгал за кулисы.

Глава 3. 

Следующим вышел Майкл Лэнгдон. Узкие губы, едкий взгляд, золотисто-рыжеватые кудри. В это время с первых рядов зрителей шоу Мисти Дэй, кутавшаяся в бесконечную шаль, активнее залузгала семечками.
— Кто помог отбить атаку Дементоров на те самые Рождественские каникулы в Хогвартсе? — начал Локи, глядя прямо в душу Майклу. — А) Майкл Лэнгдон собственной персоной. Б) Ньют Саламандер в своём извечном пальто. В) Фенрир и Ёрмунганд, которые случайно проходили мимо и решили поиграть в снежки дементорами. Г) Сами убежали, испугавшись взора вашего Снейпа.
Майкл задумался. Он чувствовал подвох. Все варианты казались издевательством.
— Знаете что, господин ведущий, — медленно протянул он с оттенком кокетливого высокомерия, сложив руки на груди. — Когда вопрос сформулирован так, чтобы ответ на него подразумевал Вашу исключительность, обычно правильный ответ — «все вышеперечисленное, потому что Вы все равно будете все приписывать себе».
Студия замерла, не смев и дыхнуть. Где-то в зале профессор всея Зельеварения одобрительно слегка, с привычным суровым лицом, похлопал в ладоши, встав.
Локи-Версия саркастически хмыкнул с улыбкой. 
— Браво! За смелость — бонусный пакет! Желание сбудется, но… чуть иначе. Ты хотел стать самым могущественным магом? Получай. Теперь каждое твое заклинание будет сопровождаться фанфарами и появлением твоего портрета на шоколадных лягушках. Но сами заклинания будут превращать предметы в мармеладных червяков. Наслаждайся славой, Майкл.
Мисти Дэй тут же плюнула прямо на голову Северуса все, уже слузганные, теперь - мармеладные - кусочки (она это не любила).

Глава 4. 

Харон явился с двумя черными псами, которые подозрительно сияли на всех глазищами. Мужчина с белыми светящимися глазами выглядел насторожившимся.
— Для кого нарвал асфоделий кто-то, кто очень разозлил Аида копированием его синего пламени волос и серо-голубой кожи с черной туникой? — пропел Локи. — А) Для себя любимого. Б) Для Аида, пытаясь извиниться за нечаянные трещины в зеркалах душ. В) Мимо шел, оторвал, ведь так усердно нюхал. Г) Для Рейнерис.
Харон насупился окончательно. 
— Это тайна была ж, между мной и твоим эго, — не менее ернически ответил он. — Вариант А. Я и сам люблю эти незабудки наоборот. И плевать я хотел и на твои фокусы за то, что сказал, и на этого ворчащего властелина теней.
— Харонушко, — ласково протянул Локи. — Ты перевозишь призраков тысячи лет и слушаешь ужасы их смертей и, что кошмарнее, судеб. Тебе положена вечная теневая пенсия и сеансы психотерапии. Чтобы ты хоть сейчас перестал препираться с работодателем…
Ведущий, затыкая рот, и вправду пробалтывающему его личный секрет , хлопнул в ладоши. Лодка Харона на заднем плане превратилась в огромную резиновую уточку, а сам паромщик внезапно оказался одет в гавайскую рубашку. 
— Свободен-свободен-свободен!Следующий пункт — остановка «Утиный рай». Не забудь оплатить проезд двумя монетами с твоей меланхолией - засуетился наш Асгардский Етун.

Глава 5. 

СирИн (Мертвый Гробовщик) и Синт-Эстатиус (обаятельный мыш с черно-белый начесом и сценическом розово-орандеао-желтой подводкой глаз) зашли, держась за лапки. Хаер Сирин пылал всеми оттенками ада (и жёлтым, и оранжевым, и черным с красным), татуировка на полморды изображала словно инструкцию по сборке гроба причудливыми иероглифами.
— Сказочный вопрос, мальчики. Кто помог Дейлу понять, что ревновать Эдвину к вам, маэстро Сирин, не стоит? А) Юноша с белыми волосами и черными бровями, представившийся на букву L. Б) Сам Сирин, прочитав ему лекцию о бренности орехов. В) Сестра Синт-Эстатиуса — Синти. Г) Никто не знает, сам Один не разберет)))
Началась феерия подсказок. Помощь зала (в зале сидел кудрявый и в зелёном, молодой мыш Макс, лидер Спасаек, который орал: «Это точно Локи, он всегда выскакивает, откуда ни возьмись!»). Звонок другу (звонили самому Дейлу, тот пищал неразборчиво). 50 на 50 остались варианты А и Г.
Друзья переглянулись.
— Мы выбираем… никто не знает, — робко пискнул Синт-Эстатиус.
— Правильный ответ засчитан! — торжественно объявил Локи, пряча улыбку. — Потому что иногда отсутствие ответа — самый честный ответ.
Когда мыши ушли в коридор, они обнаружили в кармашках гостинцы. У Сирина там лежала самопишущая ручка, которая сочиняла сказки, где главный злодей всегда оказывался недопонятым бухгалтером. У Синт-Эстатиуса — микрофон, делающий любой голос похожим на оперное сопрано умирающего тюленя.

Глава 6.

В студии остался один стул. Второй занял оригинал — Локи в своих боевых доспехах, растерянно моргающий волчьими зрачками. Напротив сел Ньют Саламандер, крепко прижимающий к себе того самого плешивого ёжика :)
— Гранд-финал! — возвестил Локи-Версия, сияя оранжевыми деталями пиджака. — Вопрос ценой в абсолютное признание. Кто такой Локи?
А) Етун.
Б) Трикстер.
В) Принц Асгарда.
Г) Король плутов.
— Это... Мне не послышалось?! — шепотом ужаса едва не запнулся оригинальный Локи, совершив жест защиты от злых духов по-трикстерски.
— Если бы, — кивнул ему Ньют. — Давай рассуждать логически. Он сын Лаувейи, значит, етун. Он постоянно всех дурит, значит, трикстер. По признанию асов — принц. По призванию — король плутов...
Они начали спорить. Это был великолепный интеллектуальный спарринг. Саламандер доказывал, что главное — опираться на истинную природу Локи. Оригинал кричал, что главное — то, кем он всем кажется. Версия-Локи дирижировал, как симфонией, их пререканиями каламбурами на тему, что "а это смотря с какой стороны рассуждать". 
Наконец, оригинальный Локи сдался. Он посмотрел на свои руки, потом на Ньюта, которому сейчас предложат исполнить желание (тот наверняка попросит спасти вид редкого магического бородача-прыгуна), потом на зал. Там сидел двенадцатилетний (визуально) Один с повязкой "вороньего зрачка" на глазу. 
Тиара на голове оригинала жалобно звякнула. Из желтых глаз потекли слезы — крупные, зеленые, прожигающие темные доспехи насквозь.
— Я просто хотел, чтобы меня тоже погладили, — всхлипнул наследник Асгарда.
Один по-отечески пулей вскочил с места. Споткнулся о ступеньку, упал, поднялся и... Опять бросился к нему через всю студию, распихивая гостей. Он стал тискать приёмного сына в обнимашках, по-мальчишки чуть теребя кулаком ласково макушку тому.
— Сынок, что ж ты за столько веков ума не прибавил? — с теплым снисхождением выдохнул Один. Вороний зрачок на его повязке сочувствующе дернулся. — К чему была эта ярмарка L-славия :) ? Мы все тебя любим, когда ты строишь козни. Мы тебя любим, когда ты плачешь. Любим, даже когда ты воруешь мои тапочки! Всегда. Каждый просто - по-своему.

Эпилог

Трансляция прервалась. Эфир погас.
В гримерке пахло волшебством и примирением. 
Локи-Оригинал уже не плакал, а лишь тихо сопел на плече у Одина. 
Ньют нагладил ёжика так, что он теперь светился в темноте и исполнял гимн Йотунхейма.
Версия-Локи снял шлем с рожками, лукаво потер переносицу и превратил сгоревший зефир в шашлык по рецепту Суртра на всех.
— Ну вот, — присвистнул радостно он. — Эпичный нетипичный хэппи-эндичный эпилог, самое то для Локи-Шоу. 
По дороге в убежище 88 у Говарда стрельнула сигарету голова белого двухголового рад-крокодильчика Элайджи и лизнула гулей в щеку. Те вздрогнули, но не оттолкнули зверя. Где-то в коридоре Майкл Лэнгдон пытался превратить свою обиду в боевой пульсар, но вместо этого создал огромного мармеладного феникса, который пел Асгардские Частушки. Харон на своей резиновой уточке катал по невидимой реке ещё одну (другую ;) ) версию одну Локи, напевая с ним "I t my Life" Доктора Албана. А Синт-Эстатиус, при поддержке Макса и Сирин, записывал платиновый хит с нотками готики и скандинавского этноса «О-да Локи, что играл... с самим собой».
Любовь оказалась штукой странной, волшебной, абсолютно искренней и бескорыстной. Даже для того, кто думал обмануть ее ярмаркой (L)_ ...славия.
---

[GazeRo888]

#миниатюра
В Цирке завелся "Крокодил" :)

Одним виртуальным вторником... Когда свет в Большом шатре Удивительного Цифрового Цирка казался особенно мягким. Он не бил по глазам, а обволакивал всё вокруг теплым золотистым сиянием. В самом центре арены стоял перенесенный мини-замок-клетка с Птичкой Ангелом. Её обычно встревоженные глаза потускнели до грустного цвета. Она сидела на жердочке, нахохлившись, и едва слышно посвистывала.
Кейн, поправив серебряную прядь волос и сверкнув подведенными «лисьими» глазами, первым заметил её состояние.
— Так, — его голос прозвучал ровно, но с нотками искреннего беспокойства. — Наша пернатая звезда теряет заряд радости. Нам нужен план экстренной реанимации хорошего настроения.
Идея родилась у Пузырька мгновенно. Он вскочил со своего места, сияя синими лучиками звездочки.
— Я знаю! Вы играли в это в своём мире, аватары! Никаких слов, только тело, драма и угар. Играем в «Крокодила»! Кто угадывает — получает плюс к карме от Вселенной Цирка!

Правила были простыми: Королер достал из воздуха гигантскую стеклянную колбу, внутри которой плавали светящиеся бумажки. Это был генератор ролей для персонажей. Первой жребий тянула Помни. Она нервно одернула свой строгий офисный сине-красный пиджак, взяла бумажку и прочитала:
— Культовая песня… О нет! Только не это!
Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, выпрямилась, приняла позу человека, летящего против сильного ветра, широко расставила руки и начала совершать странные гребущие движения, при этом беззвучно открывая рот так широко, будто кричит в ледяную пустоту.
Джекс прищурился, наклонив голову.
— Там есть про то, что мы в одной лодке? И про серебро?
Помни закивала так яростно, что чуть не потеряла равновесие.
— На просторах мирового океана! — воскликнул Джекс. — «My Heart Will Go On»! Титаник! Помни, держись за доску!
Как только слово было произнесено, воздух вокруг девушки задрожал. Ее офисная одежда растворилась, сменившись роскошным вечерним платьем с открытыми плечами. На шее возникло тяжелое бриллиантовое колье, а волосы уложились в аккуратную прическу начала двадцатого века. Но главное — она почувствовала под ногами зыбкую палубу деревянного корабля и леденящий холод атлантической воды. Чтобы вернуть облик, версии предстояло найти шлюпку, которая существовала лишь в её воображении, и доплыть на ней до спасительного маяка, который зажегся прямо посреди озера у Шатра.

Следующей тянула жребий Рогатта. Она развернула бумажку, увидела задание, и её огромные голубые глаза засияли. Культовая картина. Девушка подбежала к краю арены, схватила два воздушных шарика (которые секунду назад были просто светом) и прижала их к груди. Затем она откинулась назад, приняв ту самую провокационную, расслабленную позу, изгибаясь всем телом, словно экзотическая лиана. Она томно смотрела куда-то вверх, кокетливо придерживая невидимую раму.
Королер поправил очки в тонкой оправе, задумчиво потеребил тонкий ус и щелкнул пальцами.
— Сюрреализм. Сон. Подсознательное. Тающие часы... Сальвадор Дали! «Постоянство памяти»!
В тот же миг объемное сверкающее платье Рогатты стало мягким, как теплый пластилин. Оно начало стекать вниз, превращаясь в песчаный дюнный ландшафт. Светлые пышные кудри-барби обвисли, став длинными тягучими ветвями плакучей ивы. Вместо рук у неё теперь болтались мягкие циферблаты. Чтобы снова стать собой, ей пришлось собрать все эти "часы" в один огромный будильник и вовремя зазвонить в него, чтобы разбудить спящее время.

Теперь была очередь Кейна. Он изящно поклонился, взял свою бумажку и театрально приложил руку ко лбу. Его задача — культовый киногерой. Он встал в героическую стойку, одну ногу согнул в колене, другую вытянул назад. Руки он развел в стороны, словно удерживает штурвал космического корабля, попавшего в метеоритный дождь. Лицо Кейна выражало вселенскую скорбь и решимость одновременно. Он начал медленно оседать, имитируя падение в бесконечный колодец, хватаясь руками за воздух.
— Слишком драматично для комедий, слишком пафосно для боевиков, — протянул Пузырек, постукивая пальчиком лучика по ближайшей трапеции. — Космос. Отец. «Я твой отец». Черный шлем. Лучший меч всех времен! Люк Скайуокер! Империя наносит ответный удар!
Едва имя сорвалось с его искорок :), как на Кейне появились белые одежды джедая, а на поясе вспыхнул синий световой клинок. Но радоваться было рано: пол под ним исчез, превратившись в бездонную вентиляционную шахту Облачного города. Чтобы снять костюм, Главному Циркачу нужно было перепрыгнуть через лазерные лучи охраны, используя только Силу, и добраться до платформы с его обычной одеждой.

Джексу досталась самая сложная роль — культовый игровой герой, но не Соник. Он закатал рукава худи, принял боевую стойку, выставив вперед кулак. Затем начал делать резкие выпады, уклоняться от невидимых ударов, блокировать атаки предплечьем и наносить серию молниеносных хуков. Закончила юноша эффектным ударом ноги с разворота, крикнув беззвучное «Ха!».
Ангел, уже приоживившийся (и, оказывается, умевший говорить), восторженно взвизгнул:
— Желтый спортивный костюм! Повязка на голове! Красные кроссовки! Боевые искусства! АУМ! Хадокен! РЮ!
Воздух вокруг Джекса вспыхнул синим пламенем. Худи с кроликом трансформировалось в белое каратэ-ги, перетянутое черным поясом. На его голове появилась красная повязка. Но вместе с костюмом пришла и ярость турнира: огненный шар сорвался с его ладони и прожег дыру в куполе шатра. Чтобы избавиться от боевой стойки Street Fighter, Парню пришлось успокоить свой дух, поймать настоящий лотос, упавший с потолка, и медитировать на нем, пока огонь внутри него не погаснет.

Последним шел Королер. Он откашлялся, натянул свой черно-белый свитер шахматной доски повыше и принял вид частного детектива, промокшего под дождем 40-х годов. После сунул руку во внутренний карман, долго там шарил, затем медленно, с невероятным напряжением лица, начал тянуть оттуда нечто невидимое и очень длинное. Он шагал по арене, сматывая эту невидимую нить, заглядывал под цилиндрические шляпы зрителям, которых сам себе придумал, и постоянно оглядывался через плечо, явно убегая от кого-то.
Луна, тоже заглянувшая на игру любимого Цирка, первой сложила пазл.
— Нить повествования! Безумное чаепитие! Белый кролик! Льюис Кэрролл! Алиса в Стране Чудес!
На голове Королера тут же выросли крупные кроличьи ушки, а шею украсил алый галстук-бабочка. Свитер стал тесным сюртуком. Но беда пришла откуда не ждали: стол, за которым он стоял, начал стремительно расти, потолок шатра ушел в недосягаемую высоту, а сам импозантный мужчина превратился в крошечного человечка размером с мышь. Ему пришлось съесть цифровую морковку, увеличивающую рост, и пробежать лабиринт из рассыпавшегося сахара, чтобы вернуться к нормальным пропорциям.

Когда последний участник, каждый - после своего Приключения, в прежнем виде вернулся на арену, тяжело дыша, но счастливый, они увидели результат своих стараний. Птичка Ангел больше не сидела нахохлившись. Она парила под самым куполом цирка, и её лампочки горели ослепительно-розовым, праздничным светом. От радости она совершила мертвую петлю, рассыпав вокруг конфетти из чистого света.
— Вы были великолепны! — прочирикала она, приземляясь на протянутый палец Кейна. — Вода, песок, пламя, безумие и космическая грусть! Мои датчики счастья перегрелись!
Друзья сгрудились в кучу, усталые, помятые своими виртуальными приключениями, но донельзя довольные. Джекс игриво толкнул плечом Помни, та улыбнулась, впервые за долгое время забыв о своей кибер тревоге. Рогатта поправляла свои идеальные кудри, а Королер элегантно стряхивал виртуальную пыль из крошечных-прекрошечных карт со свитера-шахматки.
— Знаешь, Кейн, — сказал вдруг Пузырек, глядя на его абсолютно человеческую кожу, которая сейчас выглядела такой теплой в свете крыльев птички. — Когда ты падал в колодец, я реально поверил, что Вейдер тебя докинет.
— Главное, что Ангел нас всех поймал своим смехом, — мягко ответил тот, поправляя ему светлячков на переливах-облачках.
Та, о которой шла речь, вспорхнула в центр круга. Она расправила перья, которые переливались всеми снова цветами радуги, открыла клюв, и над Удивительным Цифровым Цирком полилась новая, счастливая мелодия. Она была посвящена не трагедиям титаников и не битвам на световых мечах. Она была посвящена тому, как несколько совершенно разных аватаров (и два ИИ :) )нашли способ рассмешить маленькую птичку, пройдя ради этого сквозь цифровые бури, оставаясь при этом лучшими друзьями. Занавес цирка медленно опустился, укрывая их теплое, звенящее от смеха волшебство.

[GazeRo888]

#посвящение
Эхо взгляда в сердце

Глава 1. Золотая клетка и запах ванили

Конец восьмидесятых в штате Коралина пах жженым сахаром, дорогим парфюмом и свежестью модных кондиционеров. Вайолин сидела на бархатном пуфе в зимнем саду их особняка, прижимая к губам чашку с остывшим латте. Фрэнк, её муж, кондитерский магнат, чьи портреты печатали на обложках Forbes, только что уехал на вертолете осматривать новую фабрику по производству зефира ручной работы. 
Вайолин исполнилось тридцать два дня назад. Она смотрела на свои руки — тонкие, ухоженные, унизанные платиной. Десять лет назад эти же пальцы сжимали треснувший пластиковый стаканчик с дешевым кофе из автомата.
Она встала и подошла к огромному панорамному окну. Внизу раскинулся идеально подстриженный газон, за которым начинался сосновый бор штата Коралина. В детской, оборудованной по последнему слову педагогики, спал их сын. Муж прописал ему персональный график питания, частный садик с вальдорфской методикой и уроки игры на укулеле. Ребенок ни в чем не нуждался. Как и сама Вайолин.
Ее тело кричало об обратном. Последние три года она жила на обезболивающих. Спина отказывалась держать этот золотой каркас жизни, живот скручивало так, что иногда она теряла сознание прямо посреди примерки очередного платья от кутюр.
Мануальный терапевт, мистер Хилл, огромный черный мужчина с руками как стволы деревьев, вчера снова разминал ее сведенные мышцы. Его ладони давили на поясницу Вайолин, а голос гудел низко и спокойно:
— Ты таскаешь с собой груз, девочка. Не физический. Душевный. Он тяжелее твоего мужа со всеми его фабриками. Позвоночник просто ломается под такой ношей. Отпусти.
— Груз застрахован, мистер Хилл, — прошептала тогда Вайолин, кусая губы, чтобы не закричать от боли. — У меня есть ребенок. Я не могу отпустить его стабильность.
Вечером того же дня, когда боль немного отступила, она вышла прогуляться вдоль чугунной ограды поместья. На скамейке у автобусной остановки, отделявшей мир миллионеров от мира обычных людей, сидел человек. Одноглазый, заросший щетиной с проседью, в грязной армейской куртке времен Вьетнама. Он держал в руках картонную табличку: «Сгребу листья за еду». 
Вайолин замедлила шаг. Что-то в развороте плеч, в линии челюсти заставило её сердце пропустить удар. Человек поднял голову. Один глаз был мутным, бельмастым, пустым. Второй — карий, чуть раскосый, с тем самым влажным блеском, который Вайолин помнила до мельчайших деталей. Припухлые губы, которые когда-то шептали ей глупости о свете звезд, кривились в горькой усмешке. Черные волосы пробивала ещё больше теперь седина.
— Лео? — выдохнула она, забыв закрыть рот.
Бездомный моргнул здоровым глазом. Узнал. Стыд плеснул в этом взгляде пополам с животным голодом.
Вайолин молча сняла с шеи тяжелый кулон из белого золота (подарок Фрэнка) и бросила его в кружку для подаяний. Туда же полетели все наличные из кошелька.
— заложи и сними комнату, купи себе еды, — сказала она вкрадчивым голосом и побежала обратно к дому, чувствуя, как ледяные иглы опять впиваются в почки.

Глава 2. Мой сосед Тоторо и белый шоколад

Приступ случился через неделю. Стоя в очереди за утренним багетом в местной пекарне, Вайолин почувствовала, как позвоночник пронзает раскаленная арматура. Мир сузился до белой точки боли. Она выронила сумочку, в поисках телефона для звонка мужу, рассыпав ключи, помаду и пузырек с таблетками. Попыталась сделать шаг — ноги подкосились. 
Она падала медленно. Последнее, что отпечаталось в угасающем сознании — рука в цыпках и въевшейся типографской краске, которая подхватила её под локоть. Пахнуло псиной, дешевой водкой и почему-то корицей. С её прикосновение отчего-то вспоминалась вновь встреченная любовь и взгляд Леонардо.
- Твои глаза, глаз... Он все ещё красивый, такой красивый! - теряя сознание со слезами шептала она.
Очнулась она от запаха антисептика. Больничная палата. Белая, стерильная. Рядом на стуле, сгорбившись, нервно ждал Фрэнк. Его длинные, идеальные волосы змеями разметались по белому халату.
Вайолин пошевелилась, и он тут же отвел глаза. Холодные, расчетливые.
— Дорогая. Ты напугала прислугу. И меня. Немного. — Он поправил манжету дорогой рубашки. — Врачи говорят, нужна операция. Сложная. Плюс реабилитация. Это выбьет нас из графика закупок какао-бобов.
— Сколько? — просипела Вайолин.
Фрэнк назвал сумму. Сумма была смешной для состояния семьи, но непомерной для обычного человека.
— Я переведу половину, — сказал он, глядя на часы. — Этого хватит на самый базовый пакет. Без отдельной палаты и этих ваших массажей. Мне нужно на встречу, подпишу перевод дистанционно. Выздоравливай. — Он клюнул её в лоб сухими губами и вышел.
Дверь закрылась. Вайолин заплакала беззвучно, трясясь всем телом.
На следующий день в палату вошел санитар. В мешковатой форме, он вез тележку с едой. Поставив поднос, он наклонился к ней. Шапочка персонала съехала набок, обнажив черные волнистые пряди. Карий глаз блеснул совсем близко.
— Ешь, Ви, — тихо сказал Леонардо. — Суп куриный. Белый шоколад я растопил в кармане, пока шел сюда, он теперь мягкий. Помнишь, мы всегда брали его, когда пересматривали «Тоторо» в кинотеатре на парковке и у тебя дома?
Вайолин смотрела на него, не веря своим глазам. Под маской санитара скрывался тот самый первый её парень, подававший надежды в мультипликации когда-то (сейчас - одноглазый бродяга). Как она в написании сценариев (истории её и правда покупали, но дёшево, а иногда и просто присваивания себе).
— Тебя посадят за вторжение. Я замужем, Лео. У меня ребенок.
— Ничего мне не сделают, я устроился сюда за каморку и тарелку. Да и... Я не мог тебя бросить, увидев вновь и услышав твои слова про "мои глаза".
Он приходил каждый день. Передавал белые шоколадки, завернутые в фольгу, и старые кассеты VHS. Однажды принес потрепанную фигурку лесного духа из мультика про Тоторо.
— Мы смотрели его в мой единственный выходной, — вспоминал Леонардо, сидя на краю её кровати поздно ночью, когда дежурная медсестра уходила курить. — Ты ела чипсы прямо из пачки, крошила их на одеяло и говорила, что сценарий должен хрустеть на зубах зрителя.
— А ты фотографировал тени от жалюзи на моей спине, — улыбнулась Вайолин. — Говорил, что свет ложится на меня, как на разбитую вазу эпохи Мин.
— Ты и была разбита. Моим трусливым молчанием, что довело до... Выкидыш... Прости меня, Ви. Если бы я не цеплялся за свою идиотскую свободу, если бы просто женился на тебе, как обещал...
— Не надо, — резко оборвала она. — Прошлое не изменишь. Есть мой ребёнок с частным садиком, и это все, что могу ждать от моего мужа, ведь он считает каждую копейку, потраченную не на его удовольствие.
Леонардо взял её руку. Кольцо. То самое, серебряное, с глубоким синим камнем цвета грозового неба. Она никогда его не снимала, с момента их помолвки тогда, 10 лет назад.
— Ты всё еще носишь его, — потрясенно прошептал он.
— Оно греет памятью, — призналась Вайолин, отводя взгляд. — И... У тебя и вправду красивый глаз.

Глава 3. Портрет Дориана Грея и Багира

Операция прошла успешно. Вайолин перевели в отдельную палату (деньги внезапно нашлись — Фрэнк решил, что вид страдающей жены портит его имидж перед партнерами). Леонардо продолжал приходить как персонал. Поток подарков не иссякал. Теперь внутри пакетов были книги. Они начали говорить через страницы. 
«Я купил "Портрет Дориана Грея". Читаю твои любимые главы вслух местному коту с ординаторской. Он тоже циник», — было нацарапано на салфетке внутри томика. 
Вайолин ответила маркером на полях: «Мы оба стареем, Лео. Только твой портрет спрятан где-то в коробках Армии спасения, а мое лицо увядает здесь. Разница лишь в том, что книжный Дориан продал душу за вечность, а я — за индивидуальное питание для сына».
Подруга Вайолин, Эстер, владелица небольшого приюта для животных, узнала о ситуации. Когда-то давно, еще в те времена, когда Леонардо работал продавцом в магазине для творчества, он пытался ухаживать за независимой Эстер, но она предпочла кисточки романтике. Эстер понимала всё без слов. 
— Он сейчас в старой голубятне за моим приютом, — сообщила Эстер, гладя персидского кота. — Перевёлся ко мне на работу с проживанием, чтобы уберечь тебя от скандалов с мужем по поводу "подозрительно часто заглядывающего санитара". Кормлю тушенкой. Он чинит нам вольеры. Руки у него золотые, несмотря на то, что один глаз. Можешь при желании перевеводить взнос на «лечение сводного брата Карла» (я так его прописала, чтоб вопросов не было) - сообщила она подруге как-то.
— Спасибо, Эс, — Вайолин сжала её ладонь. — Дай ему старый кнопочный телефон. Номер знаешь.
Они созванивались по вечерам.
— Алло, — голос Леонардо в трубке звучал хрипло, словно он долго бежал.
— Брат, привет, — отвечала Вайолин, кутаясь в больничный халат. 
— Сегодня играл дождь. Прямо как в ту осень, когда мы прятались в подсобке магазина творчества, где я работал, и я тебя там целовал до потери пульса. Там пахло льняным маслом и пылью. Я помню татуировку на твоей ключице. Сиамские петушки. Ты сказала, что они дерутся даже в смерти, переплетаясь хвостами.
— Я била её, думая, что умираю от любви к тебе, — тихо смеялась Вайолин. — Оказалось, это был опознавательный рисунок. 
— Включаю музыку, — говорил он. — Чтобы ты слышала.
Из динамика старого кнопочного телефона, лежащего на подушке, лился синтезаторный бит. Grant Miller – Wings of Love. Песня, под которую они ели пересоленную картошку фри в придорожной закусочной после первого свидания в кино. 
— Я перечитал сцену, где Бэзил дарит портрет, — говорил в другой раз Леонардо. — Знаешь, на кого похож Фрэнк? На Дориана. Он так же любит вещи сильнее людей, хотя сам упрекал в этом художника. А наша история — Сибилла. Она не смогла жить без своего Прекрасного Принца, ведь до этого знала их лишь на сцене.
— Как жаль, что мы молчали об этом раньше, — шептала смущенно-кокетливо она, но продолжала слушать. 
Иногда разговор соскальзывал в опасную зону.
— Ви, я видел тебя сегодня из окна кафе напротив больницы. Ты надела то черное платье-футляр, которое я снимал с тебя в нашу первую ночь. Тебе нельзя носить такие вещи, если мы договорились, что между нами только братские отношения. Мои руки помнят изгиб твоего бедра под этой тканью.
— Ой, — голос Вайолин дрожал. — У меня есть муж. Он жутко ревнивый, Лео. Параноик. Если он решит, что у меня есть любовник, он уничтожит тебя. Он сотрет тебя в порошок своими адвокатами, а потом купит новый вертолет. Не подставляйся. Я не переживу, если из-за меня пострадает еще кто-то.
— Я не знаю, что со мной происходит, — глухо отвечал он. — Я десять лет искал эту дрожь в других женщинах. А она все время таилась в тебе, тебе одной. Нашел только лишение свободы и выстрел из куста в глаз. Я не могу потерять тебя снова.

Глава 4. Выписка и предложение

День выписки выдался солнечным. Осень в Коралине золотила верхушки сосен. Фрэнк приехал на лимузине. Он привез Вайолин букет орхидей — ровно три штуки, согласно минимальному протоколу вежливости.
— Водитель поможет тебе сесть, — бросил он, разговаривая по спутниковому телефону. — Ужин в восемь. Японский. Повару пришлось ехать из другого города.
Когда лимузин отъехал, чтобы встать в пробку на выезде, к больничному крыльцу подъехал раздолбанный пикап службы доставки пиццы. Из него выскочил парень в кепке. Сунул курьеру чаевые, схватил Вайолин на руки вместе с костылем и понес к машине.
— Пицца «Маргарита» для миссис Скарлетт, — буркнул он охраннику. Тот лениво махнул рукой.
Внутри пикапа пахло сыром, бензином и свободой. Леонардо снял кепку.
— Выходи за меня, — вдруг сказал Леонардо так буднично, будто спрашивал, пристегнуть ли ремень.
Вайолин поперхнулась воздухом.
— Что?
— Выходи за меня. Завтра. Или сегодня. Я пойду обратно во флот, если скажешь. Я умею крутить гайки на авианосцах. Я накоплю. Я выкуплю право быть отчимом для твоего ребенка. Я обещаю, Ви. Ни одной другой юбки. Ни одного пропущенного звонка. Я потратил десять лет, перебирая девушек, пока ждал, когда ты перестанешь плакать. Больше не буду. Я сглупил первый раз, сглуплю ли второй — посмотрим, но я хочу попробовать.
Он остановил машину на смотровой площадке над ущельем. Достал из бардачка жестяную коробку. Открыл. Внутри, на бархате, лежали его боевые награды и значки «За отличную стрельбу».
— Заложу это. Оплатим тебе нормальный госпиталь, а не ту дыру, откуда тебя твой промышленник так и не перевел.
Он повернулся к ней. Припухлые губы были серьезны. Раскосый глаз блестел влагой отчаяния и надежды.
Вайолин молчала. А потом протянула левую руку. 
— Я замужем, Леонардо. - повторила снова она. Слезы покатились по её щекам, смывая стрелки подводки. — У меня есть сын. Он называет папой человека, который спит в другой спальне. Я не могу бросить мальчика. Он болен, Лео. У него слабое сердце, врачи говорят, ему нужен покой и отсутствие стрессов. Развод родителей его убьет.
Леонардо издал звук, похожий на рык раненого зверя. Он перегнулся через рычаг коробки передач и стал целовать её. Сильно, отчаянно, жадно, размазывая помаду. Поцелуи сыпались на её лицо, шею, соленые веки, ключицы и плечи. 
— Я подожду, — прохрипел он ей в губы. — Я буду ждать под окнами. Я буду работать сутками. Только скажи, что частичка той девочки с петушками на ключице еще дышит.
— Она не просто дышит, — прошептала Вайолин, упираясь лбом в его лоб. — Она сидит в этой машине с тобой. Но машина никуда не поедет. Прости, Лео. Пожалуйста.

Эпилог. Фольга и море

Прошел год.
Вайолин научилась жить заново. Фрэнк списал это на чудодейственную медицину. Он по-прежнему тратил время на свои волосы и яхту, замечая жену только когда ему требовалась красивая декорация или разрядка в постели.
Телефон-раскладушка, подаренный Эстер, жил под половицей в ванной Вайолин.
Раз в неделю, когда Фрэнк уезжал на дегустацию новых начинок, она спускалась в прачечную.
— Привет, братец, — говорила она в трубку.
— Привет, сестренка. — Голос Леонардо стал глубже, появилась командирская хрипотца. Он действительно пошел служить гражданским специалистом на базу флота недалеко от Коралины. Форма шла ему. Седина, усилившаяся, сделала ещё красивее и благороднее. Глаз смотрел так же пронзительно. — Сегодня шторм. Небо фиолетовое. Совсем как фон на той фотографии, где ты спишь на моем плече в палатке.
— Я видела фотокнигу Мэй Уэсаки, — отвечала Вайолин, рисуя круги на клеенке стола. — Вспомнила, как мы спорили, кто победит в драке — Багира или Шер-Хан. Ты говорил, что джунгли всегда берут свое.
— Я и сейчас так говорю. Джунгли — это бетон под ногами бродяги. Они взяли меня, но отпустили посмотреть на твои окна.
Их разговоры оставались платоническим наркотиком. Иногда Леонардо срывался.
— Ви, я купил тот белый шоколад в золотых кубиках. Тот самый. Я целую фольгу перед тем, как развернуть, и думаю о твоих губах. Я скоро сорвусь и приеду к дверям твоего дома. Пусть твой мулат стреляет в меня. Мне все равно. Мне кажется, я тоже люблю тебя, ещё сильнее.
— О, Лео, — сжалась в комок она. — Он не станет стрелять. Он наймет людей, и они сделают так, что ты исчезнешь навсегда, а в новостях скажут, что ветеран не справился с ПТСР. Лучше помолчим. Просто дыши в трубку. Мне достаточно знать, что твой красивый глаз все ещё смотрит, помнит меня и... смотрит на тот же океан, на котором у меня был когда-то курорт.
Маленькая надежда теплилась в деталях. Вайолин тайком купила старую пленочную камеру «Зенит». Фотографировала осенние листья, мокрый асфальт, игру света в воде — всё то, что нравилось снимать Леонардо. Стригла челку чуть короче, чем диктовала мода конца 80-х, потому что именно такая асимметрия бесила Фрэнка, но сводила с ума Лео.
Сегодня вечером она получила посылку. Маленькая коробка, обернутая грубой бумагой. Внутри — сложенный вчетверо квадратик шоколадной фольги. Развернув его, она увидела рисунок, процарапанный чем-то острым: две рыбки, сиамские петушки. Их хвосты были сплетены в узел, который невозможно развязать, не порвав чешую.
А сверху, ручкой от судового журнала, было приписано: «Передаю тебе привет, моя рыбка, я счастлив, что наши хвосты связаны».
Вайолин прижала фольгу к губам. За стеной слуги укладывали спать наследника кондитерской империи. В гараже прогревался двигатель машины Фрэнка. А в руке Вайолин горел холодный синий камень старого кольца, пульсируя в такт далекому дыханию океана, по которому плыл корабль человека с одним красивым глазом.
Золотая клетка стояла на месте. Но замок в ней безнадежно был открыты невидимым объятием эха взгляда в сердце.

[GazeRo888]

#байка
Повелители :) "Пустоши"

Пепел Пустоши оседал на ржавом капоте довоенного пикапа, который четверка наших друзей гордо именовала своим форпостом. В двух милях к западу уныло выли дикие гули, пытаясь пробиться через минное поле из консервных банок с камнями — их ежедневный бесплатный концерт. 
Внутри было тепло. Генератор тихо урчал, питая единственную лампочку под потолком и старый радиоприемник, транслировавший тишину. На полу лежали три огромных седла для двухголовых лошадей. Сами звери сейчас лениво жевали сушеный мутировавший мох в загоне.
— Если еще один, мимо забредающий, идиот попытается вновь скосить эти плешивые пучки, я сам пойду в Братство Стали и попрошу стереть всю эту Пустошь, — проворчал однажды Макс. Он был синт-гулем: лицо представляло собой безупречный хромированный череп синта, с маскировкой под черты "живого полумертвяка". Поверх этого безобразия он носил тяжелую композитную броню Анклава, которая отчаянно скрипела при каждом движении. Винтовку Гаусса он прижимал к груди, как младенца.
— Ты не сможешь, — меланхолично ответил Ник Валентайн. Детектив-синт поправил старомодную фетровую шляпу, надвинув ее на светящиеся желтые глаза. Его плащ пах озоном и оружейным маслом. — У тебя винтовка заряжена на 12%. И ты снова отвлекся на рад-светлячка. Я видел, как ты пытался взять его на мушку правым оптическим сенсором.
Макс смущенно кашлянул. Из-за угла показался Элайджа. Юноша-гуль выглядел пугающе свежим на их фоне, и немаловажную роль в этом играл бордовый парик, натянутый на... Бордовые волосы так, что уши оттопыривались, словно ручки у кастрюли. Комбинезон Убежища 88 сидел на нем идеально, но был заляпан машинным маслом.
— Парни, они сгрызли опять третью банку от консерв! — возвестил Элайджа. — Лошади наши сегодня весь день трясут гривой с искрами. Я думаю, это реакция на ту фиолетовую морковку.
Четвертый обитатель форпоста, Говард Купер, молча протянул жестяную кружку с отваром из ядер-колы. Выглядел он как классический ковбой с голофильмов: пыльный кожаный плащ, шейный платок, шпоры. То, что кожа на его лице напоминала потрескавшуюся кору старого дерева, придавало ему лишь особый шарм ветерана Мохаве.
Не считая подобных диалогов местами, их дни все равно, увы, чаще всего, сливались в один серый кисель. Отбивать атаку гулей, чистить загон, чинить генератор, пасти лошадей, хлебнуть колу, повозиться чуть в довоенном барахле, чистить любимцев. Снова отбивать налёт гулей,.. Это однообразие давило сильнее, чем стая когтей смерти.

Но как-то, среди всей этой рутины,.. Элайджа порылся в своем рюкзаке и достал предмет, которому здесь было совершенно не место. Ржавый, помятый тостер «Волт-Тек» модели 0017. Шнур питания давно облез и почти порван, внутри жила семья тараканов ещё доядерных размеров :), которых Элайджа только что вытряхнул ударом о колено. Он долго и задумчиво рассматривал его, любуясь пулями, которые он всадил в него, испугавшись однажды его работы (он включил его, перепутав с радио). 
— Мужики, эта рухлядь вдохновила меня!.. Объявляю правила игры «Пустошь», — торжественно затем объявил юноша, ставя тостер на ящик между ними. — Один из нас кидает кому-то тостер с вопросом и тот предлагает сразу же ответ. Все слова вариантов должны начинаться на одну букву. Если согласны с каким-то из них — ловите. Не согласны — швыряйте обратно. Главное правило: когда звучит слово «ПУСТОШЬ» — нужно поймать любой ценой. Кто пропустит тостер или поймает случайно на абсурде — выполняет желание того, кто задавал вопрос. Всем интересно посмотреть на цирк, поэтому играют все. Начинаю я. Буква «Б».
Элайджа швырнул горячий (несмотря на отсутствие электричества) тостер Максу.
— Тебя зовут?
— Билли Беттис! — выпалил тот.
Синт-гуль ловко отрикошетил тостер одной рукой и спросил.
— Ты женат на?
— Бетси! - Ник подставил свой портфель, и тостер отбился точно от него.
— Ты живёшь в… - в свою очередь спросил он.
— Большом бетонном биокуполе! — отозвался смотритель убежища 88, отражая ударом агрегат.
Макс, уже забывший про своего светлячка, нахмурился.
— Вы кушаете…
— Бритые белки в банановом бульоне
Тостер полетел обратно к бывшему артисту. Лучший стрелок этой компании деловито дернулся, чтобы поймать, но пальцы соскользнули с масляного бока прибора. Тостер грянулся об пол. Железяшки его сиротливо-возмущенно запищали на своём звякающем языке где-то под досками.
— Пропустил! — хором взвыли от смеха остальные.
Говард сплюнул воображаемую сигару.
— Чтоб вас! Ладно… Валяй штраф, сынок!
Он медленно встал, вставая в эпичную позу и расстегивая кобуру. Но вместо револьвера он вытащил оттуда засохший цветок.
— Ну ты попал, старина! - со смешком подмигнул ему Элайджа, краем глаза поглядывая за, снова вышедшими на моцион с трапезой, тремя питомцами. - тебе придется танцевать брачный танец болотников вокруг нашего костра ровно пять минут, и так, чтоб отбивался ритм «У дороги чибис». И попробуй пропустить хоть одно «квиби-кваби».
Актер, заставший взрыв, понял в ту минуту, что есть вещи и пострашнее (лично для него) и застонал, но спорить не стал. Через минуту каблуки его ковбойских сапог неуклюже прыгали вокруг догорающего костра, он высоко задирал колени, махал руками и издавал звуки, похожие на предсмертные хрипы супермутанта. Остальные ржали так, что ближайшие дикие гули решили держаться подальше от странных двуногих.
Следующим тостер взял Ник Валентайн. Он повертел его в металлических пальцах.
— Буква «М». Тебя зовут?
— Мартин Мрачный, Механик из Мегатонны, — буркнул Макс, подбрасывая тостер.
— Ты женат на…
— Маленькой Мухе-мутанте! — крикнул игрок.
— Ты живёшь в…
— Мокром матрасе в метро! — подключился пляшущий Говард, едва успев увернуться от, летящего в его направлении, прибора.
— Вы кушаете…
Макс вскинул винтовку. Рад-светлячок, привлеченный пляской гуля, завис прямо перед его визором. Палец гуля-синта дрогнул на спусковом крючке. Раздался тихий хлопок энергетического заряда. Светлячок рассыпался облачком люминесцентной пыли. Макс моргнул обоими глазами в растерянности.
— Мммм… Макароны? Нет… Моллюсков? Морозильник? — затормозил он, смущенно глядя на свой палец.
— ПУСТОШЬ! — радостно завопил Ник, глядя, как парит тостер прямо в лицо задумавшемуся синту.
Макс чисто рефлекторно выставил вперед ладонь в бронеперчатке. Прибор ударился о металл со звоном церковного колокола. Запоздало его словили, пытаясь скрыть промах.
— Поймал, но наполовину, тебе успело прилететь в лобешник! — констатировал детектив. — И твой последний вариант был «Морозильник». Значит, как ни крути, проиграл ты. 
Макс тяжело вздохнул, снимая шлем.
— Валяй, железяка.
— От железки слышу, любезный Твоя очередь ухаживать за вторыми головами наших лошадей, — сказал Ник. — без шампуня (кончился). До самого заката. И каждую прядинку ты должен целовать и говорить ей комплимент.
Работа была абсурдной, но вечерний воздух наполнился всеобщим хохотом дружеского позитивного сумасшествия, что заразил Макса, и тот хихикал тоже, вытирая слезы эмульсии и уговаривая волоски их кобылы «не стесняться кудряшек жеребца».
Настала очередь Ника. Бросал Элайджа. Буква «П». Он играл философски.
— Тебя зовут?
— Полковник Помпадур, Последователь Апокалипсиса.
— Ты женат на…
— ПИПБОЕ !
— Ты живёшь в…
— Подбитом Планере!
— Вы кушаете…
— Протухших Потрошителей!
— И любите бить морду...
— Психованным Погремухам!
— Однажды вы пошли в...
— Пещеру Позитива!
— И возьмёте с собой...
Ник замер. Тостер, казалось, висел в воздухе. Детектив смотрел куда-то сквозь своих друзей. 
— Понимание, — вдруг очень задумчиво произнес он, нарушая правила, торопясь сказать. —... Того, что... Мы сидим посреди выжженной ядерной зимы. Нас окружают люди, которые потеряли человеческий облик. Мы сами… местами потеряли. Мы дышим пылью, едим слизней и ждем, когда нас добьет радиоактивный свет. Но прямо сейчас мы играем в дурацкую игру с куском ржавчины, придумываем абсурд на букву «П» и смеемся так, что болит живот... Я никогда не отгадывал загадок непонятное и... Прекраснее! Это и есть наш островок стабильности. Наш личный код памяти.
Повисла тишина, прерываемая только хрустом челюстей подросшего жеребенка в загоне.
Затем Говард нарушил молчание:
— ПУСТОШЬ! — снова заорал он, запускался тостер.
Ник очнулся от мыслей. Металл врезался ему прямо в лоб. Шляпа слетела.
— Ой, — только и сказал детектив, потирая металлическую бровь.
Все переглянулись и захохотали.
— Желание? — просипел сквозь улыбку Валентайн.
— Да, — кивнул он. — Ник. Завтра утром ты выходишь к диким гулям, прямо в центр их, и полчаса читаешь им лекцию о правилах этикета за столом. О том, почему нельзя грызть чужих браминов и как правильно пользоваться салфеткой. Посмотрим, присоединятся ли они к дискуссии.
Последним круг начал Купер. Против Элайджи, буква «Д». Он намеревался отыграться и за танцы, и за... Саму придумку))).
— Тебя зовут?
— Дорнан.
— Ты женат на…
— Джинне из Драй-Уэлз!
— Ты живёшь в…
— Дыре Дэйв!
— Вы кушаете…
— Душистых Донат-пауков!
— И любите бить морду...
— Драчливым Дикарям!
— Однажды вы пошли в...
— Дискотеку!
— И возьмёте с собой...
— Джем! — выкрикнул Макс, тостер полетел к Элайдже.
Юноша-гуль, наученный горьким опытом первого раунда, расставил руки шире. Но подошва его ботинка наступила на челюсти пробегавшего мимо радтермита. Элайджа взвизгнул, поскользнулся на масляной луже и рухнул спиной прямо на ящик с запчастями. Тостер благополучно приземлился ему на грудь, спружинил и улетел в открытый дверной проем автомобиля, канув во тьме его полуразваленных механизмов.
Воцарилась звенящая тишина. Было слышно, как вдалеке очередной дикий гуль подавился попыткой съесть колесо.
Элайджа сел, ощупывая затылок.
— Кажется… кажется, я тоже проиграл, — пролепетал он.

Победный клич Макса разбудил даже самых сонных насекомых в округе.
Когда страсти улеглись, четверо друзей сидели на ступенях пикапа, глядя на звезды, проглядывающие сквозь зеленый туман.
— Итак, — подвел итог Говард, набивая трубку табаком из пыли соженных огненных муравьев. — Завтра у нас проповедь для диких мешков с костями на ножках, сегодня была вечерняя дискотека для лошадей, а вчера был... пятиминутный киносеанс документалки болотников под тошку... Элайджа, не забудь, с тебя ещё коллективное извинение перед насекомыми за бомбардировку кухонной утварью. 
— Идеальная неделя, — мечтательно протянул собеседник, прижимая к свежему подзатыльнику (что был в шутку от приятеля) парик тщательнее. — Знаете, Ник был прав. Пусть снаружи радиоактивная смерть, крикусы и рейдеры. Но лучшей компании, чем вы, ребят, со всеми вашими приколами, мне не найти, во всей этой треклятой Пустоши, с вами в ней точно не соскучишься! ;)
Макс похлопал его тяжелой рукой по плечу, отчего Элайджа чуть не клюнул носом землю.
— Согласен. И... Мне понравилась игра. Только давайте следующий раз играть на букву «А». Там хотя бы нет слов «Легион», «Крышечки» и «Яогай». Хотя… Агрессивный Ананас из Альянса звучит неплохо.
И форпост вновь содрогнулся от нового приступа здорового, искреннего смеха, который катился по мертвым землям Массачусетса, пугая диких гулей лучше любых турелей чистым сиянием вечной дружбы повелителей "Пустоши" :)

[GazeRo888]

#фанфик
Астерикс и Обеликс: Выкусиус наносит ответный удар

Глава 1. В которой Какафоникса сбагривают, а в деревне появляется бард с крашеными бровями

В Лютеции одним днем было пасмурно. Так пасмурно, что... дождь лил так старательно, что даже утки начали жаловаться префекту поселения галлов на сырость. Именно под этим ливнем старейшины деревни Астерикса и Обеликса судорожно грузили Какафоникса в повозку, идущую к дальним рубежам Галлии.
— Главное, пой погромче и почаще! — напутствовал его Жизнестатистикс, вытирая выступившую фальшивую слезу умиления, от сопрано барда, что казалось, было оружием против римлян пострашнее зелья Силы. — Там, за Рейном, живут племена, которые считают ягоды деликатесом. Твои восхитительные оды как нельзя кстати там, и голос твой покажется им пением соловья!
Тщеславный скрипучий их неумеха, прижимая к груди свою арфу, подозрительно напоминающую плохо оструганную доску, чистосердечно уже открывал рот для прощальной рулады в ответ, но кузнец вовремя с охами заткнул ему, распевшуюся было, глотку толстым протухшим налимом.
— Езжай уже, гений. И не возвращайся, пока райские птахи не объявят забастовку из зависти к твоему таланту, — пробормотал себе под нос вождь, плохо скрывая, что сам готов был петь и плясать, и смеяться от радости.
На замену ему прибыл СольфЕджиофикс. 
Он был юн, прекрасен, как античная статуя, если бы статуе вдруг вздумалось покрасить свои почти белые брови жженой корой дуба. Бард стоял посреди поляны, смущенно теребя край своей туники, привычно ожидая, что вокруг него опять залетают желуди.
Но все жители уже отвлеклись на привычную драчку рыбой и прочими морепродуктами.
— Это они так выражают почтение? — робко спросил он у подбежавшего белого песика Идефикса, который сочувственно ткнулся мокрым носом ему в колено.
Идефикс чихнул. Запах краски для бровей бил по собачьим рецепторам не хуже римского гарнизона.
Парень действительно не умел петь. Когда он у себя дома пытался взять высокую ноту, изо рта шел только тихий свист, похожий на сквозняк в амбаре. Зато он мог сочинить историю о том, как этот желудь пролетел три стадии исключительно ради любви к белке, да так складно, что слушатели забывали моргать. И это не помогло ему от депортации. Но односельчане ни за что б его не выслали, если б знали, что это именно он подсказал прислать им по обмену проклятье мира нот и рифм по имени Какафоникс :). Небольшое утешение от этой мысли окрасило прохладу воздуха в новые оттенки, и юноша уже бодрее прошёл вглубь нового дома. 
Тем временем ФармАн, темноволосая, коротко остриженная тоненькая девушка-ученица друида, сидела в хижине на окраине этого места, слушая этого специалиста по магическим травам и старинным преданьям деревьев - Параномикса. Она была одета в мешковатые штаны, подвязанные веревкой, волосы убраны под кожаный шнурок. Никто пока в деревне (кроме бдительного Идефикса) не догадывался, что лучший ученик старого друида — женского пола. Фарман резала серпами омелу для нового зелья силы. Руки у нее были тонкие, но цепкие, однако, стоило серпу соскользнуть слишком близко к пальцу, как она бледнела и зажмуривалась.
— Если ты боишься собственного инструмента, боги никогда не дадут тебе силу управлять молниями, — ворчал седовласый мудрец, задумчивая поглаживая усы и длинную бороду, помешивая дымящееся варево другой рукой.
— Я не боюсь, я просто… уважаю сталь, — краснела Фарман. — И вообще, почему женщина не может быть друидом?
— Потому, что традиция! — отрезал старик. — Вот спасешь популяцию диких кабанов от Обеликса, тогда и поговорим.
Упомянутый толстопузый рыжий усатый обжора с косичками в это время сидел у котла со своим фирменным блюдом «8 Кабан-который-не-понял-счастья». Увидев проходящую мимо девушку, он облизнулся:
— Эй, юнец! Хочешь кусочек? Тут мяса на троих таких тощих друидов хватит!
Фарман смущённо показала ему кулак, и Обеликс, миролюбиво похохотав, вернулся к трапезе.

Глава 2. Наместник Марса, волчонок и временное губернаторство

Из Рима в минуту прибыл наместник. Юлий Цезарь, уставший от вечных провалов своих легионов, решил отправить родственника туда - куда подальше, где тот сможет навредить только сам себе. Таковым оказался троюродный племянник императора — ВЫкусиус. 
Выкусиус был бедственно мал ростом, имел неприятные полупрозрачные, точно застывшие в презрительном взгляде, глаза, носил позолоченные латы задом наперед («Так Марс лучше видит мою спину!» — объяснял он) и везде таскал за собой облезлого приблудившегося волчонка по имени Ромул. Волчонок постоянно путался под ногами, падал и жалобно скулил, но наследник величия кесаря искренне считал, что зверь просто медитирует перед великими свершениями.
— Я посланник бога войны! — заявил он, споткнувшись о порог дома совета. — Рим будет здесь через неделю, потому что мой дядя устал проигрывать варварам с волшебным отваром!
Его назначили куратором края. Старостой деревни временно стал Астерикс. Ведь прежний вождь навернулся со щита при исполнении ритуального танца, а его жена Бонминь заявила нервным прикриком мужу прямо с носилок: «Я тебя, конечно, люблю, Жизнестатистикс, но командовать парадом буду сама. Из дома. Через окно. А ты иди ищи свой шлем».
Выкусиус утвердил кандидатуру Астерикса моментально, радуясь любой возможности переложить ответственность. И вот сейчас он, для галочки, под настроение соизволив чуточку поисполнять, наконец, свои обязанности, вызвал новоиспеченного вожачка на аудиенцию.
— Значит, правишь тут? — прошипел наместник, гладя Ромула, который в этот момент пытался отгрызть пряжку на сандалии Астерикса. — Хорошо. Но знай, гальская крылатая усатая змея, я слежу. Ты должен угомонить своего рыжего толстяка. Кабаны — это стратегический резерв Империи! Чем я буду кормить ораву легионеров?! Да и, к слову, сколько этому пузану уже можно их лупить?! Манипулы совсем деморализованы!
— Обеликс ест только тех, кто сам поел, а бьёт - лишь тех, кто нападает первым, как он мне говорит, — спокойно ответил Астерикс, тряхнув блондино-рыжеватой челкой и глядя на того сверху вниз (что было несложно, даже с его маленьким ростом!). — Или тех, кто мешает ему спать после обеда.
— А девица-друид?! — брызгал слюной патриций (угадал на этот раз в гадости, что удивительно ). — Это же скандал! Я напишу дяде об этом и о том, что у вас там барды или орут причитающими ишаками, или вообще не умеют петь (знаю-знаю я про вашего мальчонку!) - (подслушал уговоры Сольфеджиофикса, а до этого - его сельчан, когда только успел? :) ) - ...и что женщины у вас бегут в лес, потому что все мужики сожрали всех кабанов, и те - стали невкусными!
Астерикс молча подошел к наместнику, аккуратно взял его двумя пальцами за нос, повернул голову вправо, потом влево, и точным движением щелбана второй руки приложился к левому глазу Выкусиуса. Тот ничего не успел сделать. Раздался звук, с которым лопается перезрелая слива.
— Передавай привет дяде, — сказал Астерикс. — Скажи, мы скучаем.

Глава 3. Донос, венок и план спасения

Поверженный с позором бежал до самого побережья, прикладывая ко лбу сырую рыбу. Вернувшись в Лютецию с огромным фигналом, он настрочил слезливую кляузу про моральный ущерб от галлов Цезарю, и в итоге такое письмо вышло, что пергамент начал дымится, а владыку войск и римлян потом приводили в чувство три центуриона и два писаря. Он описал подопечную деревушку как обитель чудовищ, которые, помимо всех придумок, ещё и строят катапульты из кабанов, используют серпы как метательное оружие (Ромул зевнул) и заставляют своих женщин рубить траву во все блюда.
Цезарь, прочитав это, этот приятный мужчина с высоким лбом, и римским носом :) приехал лично. Не столько из-за жалобы, сколько из любопытства, опять наврал ему противный родственник, чтоб насолить из принципа, или - нет. К тому же, накануне Ромул ночью перегрыз завязки на его императорском плаще, и великому полководцу захотелось посмотреть на народ, что передаёт столько храбрости волчатам. Император, прибыв, прихватил серого найденыша на руки.
Делегация уже стояла на главной поляне. Повелитель Римской Империи выглядел задумчивым. Его лавровый венок слегка съехал набок. Рядом стоял родич и сиял той едкой улыбочкой интригана, предвкушающего победу.
— Итак, — произнес император. — Мой племянник утверждает, что ваш бард довел до истерики целую когорту одним куплетом.
Вперед выступил Сольфеджиофикс. Он откашлялся, покосился на Фарман, отчего его крашеные брови приобрели смущающийся оттенок, и тихо запищал частушку:

Наш Выкусиус гордый,
Марсом да славой одержим.
Только котом его походным
Был слопан весь налим, одним.

Легионерам пришлось срочно отворачиваться, чтобы скрыть улыбки и хихиканье. Даже Каюс Бонус, суровый центурион, икнул от смеха.
— А девица с серпами, о которой он пишет? — продолжил допрос Цезарь.
Тут нервы сдали у Обеликса. Ему надоело слушать, как пристают к происхождению девушки, которая вчера поделилась с ним последним пирогом с грибами.
— Сам дурак! Это лучший ученик нашего друида — рявкнул гигант, размахнулся пухлой рукой и ...каааак отправил правый глаз Выкусиуса в путешествие по орбите вслед за левым.
Наместник взвыл. От неожиданности Ромул выпрыгнул из рук хозяина, приземлился точно на спинку Идефиксу, и они мгновенно сцепились в клубок радостного визга и игры. 
Видя, что ситуация выходит из-под контроля, тайный соперник Цезаря совершил тактическое отступление высшей категории сложности: схватил первое, что попалось под руку (это оказался лавровый венок Цезаря и... волчонок), перекатился кубарем через овраг и исчез в кустах папоротника, вопя: «Папа, забери меня отсюда! Марс мне этого не простит!»
Цезарь пощупал голову - недавно на ней покоился символ его власти. Посмотрел на два фингала, убегающего и с кривляющимися ахами иногда оборачивающегося, племянника. Посмотрел на абсолютно невозмутимого Астерикса.
— Политика, — вздохнул император. — Теперь из-за этой, вечно позорящей меня, маромойки нам опять придется воевать?.. Вот поди знай ты, куда он сейчас снова улизнул?..
— Мы принесем вам венок обратно, Цезарь— предложил Астерикс. — Вместе с питомцем и племянником. Желательно нейтрализованным.
— У вас двое полнолуний максимум — кивнул тот — Иначе я пришлю Марка Антония. А он формулировку на честном слове про "друзей Рима" не поймёт.

Глава 4. Зелье, серп и парламентер

Проблема была в одном: для погони нужно много зелья Силы. А для зелья нужна омела. А омелу должна резать Фарман. Десятками килограммов. Серпами.
Когда Обеликс озвучил объем работ, она посмотрела на связку остро заточенных лезвий и побледнела сильнее, чем мел.
— Я искромсаю себе все пальцы раньше, чем мы выйдем за частокол, — призналась девушка, когда они остались одни в тени священного дерева.
Из-за ствола высунулась голова Сольфеджиофикса. Оказывается, он слышал всё.
— Я пойду с вами, — твердо сказал бард, хотя его голос предательски дрогнул. — Я умею разговаривать с людьми. Особенно с теми, кого хочется прибить. Я расскажу, если надо, правду про Венцабонусский заговор, приплету пару историй про говорящих лосей, и настырный преемник Цезаря забудет про его венок. А ты, Фарман, будешь резать омелу медленно. Очень медленно. Я сочинил защитный стих от порезов. Правда, он немного хромает…
Он смущённо опустил взгляд. Но ученица Параномикса уже смотрела на него другими глазами. Человек, готовый пойти к разъяренному помощнику императора ради того, чтобы спасти ее пальцы, определенно заслуживал доверия. И, возможно, чего-то большего.

Глава 5. Маршрут построен: Египет, Викинги и каламбуры

Они выступили на рассвете. Впереди шагал Астерикс, прокладывая маршрут. Рядом трусил Идефикс. За ними тяжело топал Обеликс, навьюченный корзинами с едой («Это не еда, это Неприкосновенный запас!»). Замыкали процессию Фарман с небольшим серпом (самым тупым, какой нашелся) и Сольфеджиофикс, на ходу придумывающий оправдания для тетушки Выкусиуса.
Первой ловушкой стала пустыня. Наместник, решив замести следы, украл карту у зазевавшегося египетского жреца и переставил на ней знаки к пирамидам местами. 
Галлы заблудились. Солнце палило нещадно.
— Я сейчас растаю, как снеговик в бане Тутатиса, — ныл Обеликс, пытаясь спрятать свою тушу в тени крошечной ближайшей пальмы.
— Не ной, — отозвался Астерикс. — Вспомни математику. Если одна пирамида отбрасывает тень длиной в десять стадий, а вторая стоит вверх ногами…
Их нашел Сфинкс. Точнее, египтянин - его смотритель, в его костюме, он чуть не сел на них, когда потягивался.
— Вы не туристы? — прохрипел он, счищая песок с носа. — Не видели тут типа в золотых латах, который кричал, что он сын Марса, и размахивал кошкой на золотом блюде? Это оказалось храмовой мумией, теперь он бежит быстрее колесницы без лошади, а сзади за ним гонятся служители Баст с кадилами.
— Куда побежал? — уточнил Астерикс.
— На север. Кажется, принял ибиса за голубя мира и решил принести его в жертву своему богу. Прямо в полете.
У викингов было веселее. Выкусиус попытался научить их бояться. Результат превзошел ожидания: бородатые громилы решили, что страх — это новый изысканный напиток. Они поймали наместника, усадили его на самый высокий шпиль мачты и заставляли пугать чаек, бросая в него копьями, чтобы проверить реакцию.
— Он машет руками очень грациозно! — орал капитан Оботенкельс. — Почти как курица, объевшаяся мухоморов! Еще разок, Вашество!
Выкусиус махал. Ромул, которого викинги приняли за священного песца, уплетал их знаменитую маринованную селедку из деревянной миски.
Галлы нашли компанию, когда Выкусиус сорвался с мачты прямо в котел с ухой. Выплевывая лавровый лист, он заметил преследователей, вырвал у капитана рогатый шлем, нахлобучил его вместе с венком Цезаря набекрень и сиганул за борт, где его подобрал проплывавший мимо торговый корабль с контрабандными финиками.

Глава 6. Греческая олимпиада абсурда

Точку в географии погонь и подлянок поставил остров Крит. Они как раз успели в ту минуту, когда... Местные жители, выслушав путаные объяснения Выкусиуса о том, что он аватар Марса, ведь за ним ходит волк, лишь пожимали плечами.
— Марс ваш Аресу не ровня, — заявили греки, торговавшие оливками. — Но если ты такой крутой воин, пройди нашу Олимпиаду. Победишь — заберешь свой венок. Проиграешь — твой волчонок переходит в собственность храма Диониса. Для опытов с виноградной лозой.
Выкусиус, ослепленный жаждой славы и двойным фингалом, согласился.
Первым этапом было состязание в самых сильных обнимашках против Обеликса.
Грек Геркулес, чемпион прошлых лет, хрустнул позвоночником еще на пятнадцатой секунде. Выкусиус продержался три секунды, после чего его ребра издали звук ломающейся арфы Какафоникса.
— Один-ноль, — констатировал судья, откапывая наместника из песка.
Второй этап — словесная дуэль с Астериксом против главного счетовода Афин. Афинянин должен был посчитать налоги полиса за год, а Астерикс — отвечать на хамство.
— Твой отец торговал рыбой, которая зачихала все соплями! — завопил счетовод.
— Твоя мать считает деньги так медленно, что монеты успевают состариться, ожидая сдачи! — лучезарно улыбнулся Астерикс.
Счетовод открыл рот, закрыл, снова открыл, посинел и упал в обморок от когнитивного диссонанса. За ним - и тот, ради кого все затевалось)))
Третий этап — нарезка овощей для супа против Фарман. Она взяла нож, зажмурилась, порезала палец, ойкнула и, под поддерживающий кивок юного барда, вдруг начала шинковать репу с такой скоростью, что лезвие раскалилось докрасна. Выкусиус, взяв тесак, попытался повторить подвиг. Первой жертвой пала разделочная доска. Второй — скамья. Третьей — сандалия судьи. Репа осталась нетронутой.

Четвертый этап — поэзия. Сольфеджиофикс вышел вперед.

Жил-был Выкусиус в Риме,
Носил венок на спине.
Думал, что равен он силе,
А проиграл тишине.

Зрители рыдали. Кто-то от смеха, кто-то от высокого искусства. Противник злобно и упорно сопел, но молчал до конца.
Пятым этапом был конкурс лая. Идефикс против Ромула и римлянина. Идефикс издал короткий, вежливый «Гав!», означающий «Прошу прощения, но вы заняли мое место». Волчонок, вспомнив обиду за «песца», издал такой душераздирающий, полный экзистенциальной тоски вой, что с ближайшего кипариса осыпались все листья, а местный философ признал бессмысленность бытия. Соперник буркнул ползвука еле слышного: "Вяфь".
В финале остался наш "бравый" герой в одиночестве и опростоволосившись по всем фронтам. Он должен был победить всех сразу. И вместо этого он поскользнулся на пролитом оливковом масле, запутался в собственных ногах, рухнул лицом в блюдо с козьим сыром и громко, отчетливо чихнув. 
Олимпиада была признана закрытой ввиду абсолютной капитуляции претендента.

Глава 7. Финал, или "Сам Выкуси! :)"

Астерикс подошел к лежащему в салате наместнику. Тот судорожно прижимал к груди венок Цезаря и волчонка. Ромул, почуяв скорую свободу, тяпнул хозяина за палец. Выкусиус взвыл и разжал руки.
Астерикс поднял венок, отряхнул его от сыра и надел на шею Идефиксу. Песик почувствовал себя императором и важно задрал хвост. Ромул тут же попытался этот хвост поймать.
Скрутив фигу, Астерикс тем временем помахал ею перед носом поверженного врага:
— Сам... Выкуси! :)
Цезарь, узнав подробности Олимпиады, долго смеялся. Чтобы загладить политический казус, он официально попросил галлов вернуть миру порядок.
И они вернули.
В Египте они отнесли назад мумию и помогли привести к соотвествию действительности чертежи (Обеликс, выпив зелья, переставил местами сами пирамиды). Викингам, согнав с их мачт пару наглых птиц, подарили рецепт настоящего страха (оказалось достаточно просто показать им пустой "Неприкосновенный запас", что был съеден толстяком в одно лицо и в один присест). 
И вернулись сами. По прибытию домой, компания занялась исправлением последствий уже местячкового масштаба, прежде всего, зашивая смолой...овраг... 
А виновника всего того - Выкусиуса - определили в «каземат для вредных граждан» в Спарте. Местные, оценив его склочный характер, взяли над ним шефство, спонсируемое Цезарем — наместник идеально подходил для воспитания молодежи методом раздражения.
Дома жизнь налаживалась.
Кабанов стало больше — Фарман организовала заповедник, а Обеликс подписал пакт о ненападении на диких свиней в обмен на эксклюзивные права на тортики с их изображением и пироги в форме рульки поросят. 
Параномикс, увидев, как девушка голыми руками останавливает кровотечение у раненого вепря (способ, которому ее тайно научила женская половина деревни), торжественно вручил ей диплом друида. 
— Не стоило стесняться себя, дитя. Женщины чувствуют боль земли лучше нас, — признался старый друид Астериксу и кивнул ученице. — Попробуй обнови традиции, почему бы и нет!
Сольфеджиофикс перестал красить брови. Зачем скрывать красоту, если рядом есть та, кому нравится их необычный светлый цвет? (Он, по окончанию приключений, признался в симпатии ей, что возникла в нем, как только понял, что это девушка, и все это оказалось взаимно ). А ещё он помог возлюбленной основать первый в Галлии культ Священного Поросенка Просветления. Фарман наконец-то смогла надеть балахон жреца Священного Леса, не опасаясь, что ее выгонят из леса. Правда, серп она теперь носит на поясе вместо кинжала — привычка - страшная сила.
И... одним вечером, сидя у котла с праздничным варевом, Астерикс смотрел на идиллию. Обеликс похрапывал, подложив под голову корзину. Рядом, переплетясь лапами, спали Идефикс и Ромул. Фарман тихо рассказывала Сольфеджиофиксу о целебных свойствах ромашки, а тот записывал ее слова в виде сонета.
— Знаешь, — сказал Астерикс подошедшему Параномиксу. — Иногда лучшие помощники получаются из самых нелепых врагов.
— Главное, — мудро ответил друид, протягивая другу кружку с отваром, — чтобы враг был достаточно глуп, чтобы самог себя победить. А наш Выкусиус именно таков. Наливай! :)

[GazeRo888]

#интерквел
(С признательностью автору идеи - Насте Жигжитовой)

Сладкие чары

Говорят, люди думают, что мы, нифлеры, любим только драгоценности красть. Какое ложное впечатление о моих сородичах, право! Золото — это просто блестящая штука, которая приятно холодит лапки и громко звенит в мешке. Но есть вещи куда более ценные: например, теплый бок хозяина, который пахнет шерстью грифона, сушеными лунными мотыльками и безграничной добротой. 
Мой хозяин — Ньют Саламандер. Он самый лучший волшебник на свете, хотя сам об этом не догадывается и постоянно спотыкается о собственную стеснительность. У него рыжие веснушки, которые рассыпаны по носу, как корица, и пышная кудрявая челка, вечно падающая ему на один глаз. Когда ее сдувает ветром, он становится похож на удивленного гиппогрифа. А еще Ньют меня ужасно балует. Я его самый любимый нифлер на свете (Нюхль). 
Я пухленький, округлый, моя шерстка отливает благородным маслянистым блеском, а нос-клювик влажный и всегда ищет приключений. Из-за того, что этот магозоолог кормит меня отборным медом из сот докси и гладит по спинке (по возможности - каждый час), я стал невероятно наглым. Мне стало тесно в карманах его пальто, где обычно хранятся нюхлерьи сокровища. Зачем мне медные кнаты, если можно спать на шелковом подкладе? 
И тогда я открыл для себя Его. Чемоданчик Ньюта.
Это не просто кусок кожи и замки. Это портал размером с целую планету, спрятанный под защелками, который открывается и тогда, когда вежливо чихнешь по-нюхльски (Ньют зачаровал его на аллерген лунной теллисы). И вот одним днем, снова, пока мой человек копался в учебниках по уходу за магическими существами, я нырнул в прохладную темноту складного мира. Плюхнулся в ручей с русалочьей икрой, обогнул сонного соплохвоста, наступил на хвост нюхлеру-двойнику (мы недовольно фыркнули друг на друга) и... учуял запах. 
Это был не ореол магии. Это был аромат чистой, концентрированной детской мечты. Запах карамели, жжёного сахара и горячего какао-бобов. 
Я вынырнул из чемодана прямо посреди тесной, пропахшей шоколадом комнатушки. На столе лежали горы липких сладостей, а над ними склонился юноша. Бледный, почти фарфоровый, со странной стрижкой «паж» — темные волосы идеально ровно ложились на воротник. Одет он был совершенно ...ярко для лондонской серости: в высокий чёрный цилиндр и сюртук цвета переспелой малины. Он тихо напевал себе под нос мелодию, от которой у меня сами собой начали пританцовывать лапки.
На краю стола стояла миска с шоколадными монетками в золотистой фольге. Для обычного человека — мусор. Для меня — вызов.
Я совершил прыжок. Точный, грациозный, идеальный. Моя лапа цапнула сразу горсть монет. Парень обернулся так быстро, что малиновые полы его сюртука взметнулись, как крылья птицы-шоколадки. 
— Эй! Мои прототипы «Лепреконского клада»! — воскликнул он высоким, взволнованным голосом. 
Я прижал сокровище к пузу, распушил шерстку и метнулся обратно к чемодану. Щель была слишком узкой для моего сытого тельца. Я застрял! Мой пушистый зад торчал наружу, а передние лапы уже вовсю гребли внутри родного дома. 
Юноша оказался проворен. Он схватил меня за шкирку двумя пальцами — удивительно чистыми для кондитера — и аккуратно потянул.
— Ну же, малыш, делись богатством, — весело пробормотал он. — И какой чудесный мех... напоминает шерсть бесконечной жвачки третьего сорта. Ты откуда такой взялся?
В этот момент край чемодана засветился голубым. Пространство пошло рябью. Незнакомец, державший меня за шкирку, потерял равновесие и рухнул следом за мной прямо в открывшийся портал. Фольга рассыпалась по воздуху серебряным дождем.
Мы приземлились мягко — на гору старых контрольных Пуффендуя десятилетней давности. Пахнуло сеном, перьями и варёной ягодкой. Где-то рядом раздалось восторженное детское:
— Профессор Саламандер, смотрите! Ваш любимец привел нового магла! Берегите рецепты!
Я высунул мордочку. Мы были в кабинете изучения чаросвойственных ) животных. За длинными деревянными столами сидели студенты второго курса. А во главе стоял Ньют, во всей красе действия своего омолаживающего эликсира и сам смотрелся юнцом. Он смущенно улыбался, отчего веснушки стали еще ярче, и помешивал что-то в большой серебряной чаше над синим пламенем.
— Дети, у нас сегодня урок кухни для фантастических тварей с сеансом кормления. Учим "Фондю из звездных ягод" - увлеченно помешивая угощение, вещал он. - ...для самых капризных сладкоежек, вроде тебя, шалун Нюхль (с возвращением, непоседко ), — объяснял Ньют своим мягким голосом. — Главное — не использовать серебро, оно придает блюду привкус соли...
Ориентируюсь на не привычный отвлеченный шепоток, он, наконец, поднял глаза и замер. Прямо перед ним, стряхивая с малинового рукава крошки печенья, стоял тот самый бледный юноша. Цилиндр чудом удержался на его голове.
— Добрый день, — промямлил Саламандер тотчас, краснея до корней волос. — Вы, должно быть, старший брат одного из студентов? Правила запрещают телепортации прямо в класс во время занятий, но... мы ведь никому не скажем? - он гостеприимно пригласил пришельца ближе к котлу - ...Не хотите попробовать ложку? Осторожно, там плавает кусочек мерцающего кристалла куколки солнечного махаона...
Шоколатье огляделся. Его голубые глаза, похожие на капли бирюзового мармелада, расширились. Он смотрел на клетки вокруг. Там ворковали птички-меренги, откладывая яйца из воздушного зефира, которые тут же лопались, осыпая столы сахарной пудрой. По полу ползали гусеницы из лакрицы, оставляющие за собой липкий ванильный след. В углу дремал радужный гиппольвенок, крепко сжимающий копытцах леденцовую веточку. 
— М... О, а я не знал, что сласти любят и волшебные зверята, Вы очень любезны, — прошептал собеседник.
Урок пошел насмарку. Студенты пищали от восторга, окружив гостя. Магл в малиновом пришел в себя первым, увидев, как дымится фондю, грозясь "убежать" от бурления. 
— Позвольте, — сказал он, очень изящно отстраняя руку Ньюта от черпака. — Если взбивать против часовой стрелки, ягоды отдадут всю кислоту. Нужно идти за солнцем. Раз, два, три... чувствуете ритм? Кондитерское дело — это та же магия, только вкуснее.
Его руки порхали над чашей. Он добавил щепотку чего-то из внутреннего кармана сюртука, и синий огонь сменился на нежно-розовый.
Мой маг смотрел на него, хлопая ресницами. 
— Вы вращаете ложку точно по движению звезд Кассиопеи, — выдохнул он. — Так стабилизируют сыворотку счастья. Вы... Вы скрытый волшебник, мистер?
Тип хитро улыбнулся, поправляя съехавшую набок челку.
— Скажем так, мои ингредиенты иногда проявляют характер чудес. Но секреты должны оставаться секретами, верно? Иначе дети перестанут верить в чудо. Давайте договоримся: Ваш мир делает чудеса законом, мой — делает закон чудом. Пусть всё останется между нами.
Ньют покраснел еще сильнее и кивнул так энергично, что чуть не снес локтем банку с яйцами взрывопотама. Чтобы загладить вину своего питомца, он решил показать новому другу самое ценное.
Он подошел к своему рабочему столу и достал из жилетного кармана маленький стеклянный шарик, внутри которого билось зеленое сердечко. Лукотрус заворочался, узнав хозяина.
— Это хранитель моих чертежей, — пояснил мой кормилец шепотом. — А вот это... 
Он протянул "коллеге" небольшую карточку, похожую на обычную маггловскую открытку. На ней была нарисована бирюзовая река. Изображение двигалось и сияло.
— Портал-карта. Если прочесть надпись, она перенесет в Долину Сахарной Пены. Там живут мармеладные рыбки. Если их хорошо похвалить, они мечут икру из белого шоколада. А вон на тех облачных деревьях гнездятся певчие пастилки — они откладывают яйца из розового зефира. Берите, у меня ещё есть!
Глаза посетителя Хогвардса в признательность вспыхнули ярче любого "Люмос!". 
— Я назову новый сорт конфет в Вашу честь, — торжественно заявил он, бережно пряча карту в цилиндр. — «Сладкий урок доктора Саламандера». Внутри будет жидкая смесь из клубничной патоки и ванили, а снаружи — твердая карамель и кокос. Идеально описывает Вас: доброго, немного стеснительного, но способного укротить любую стихию.
— О, признателен, что наслышаны о мне, не стоит, право... — совсем смутился Ньют, теребя пуговицу на пальто. — Достаточно нашей дружбы, Вилли (ведь так Вас зовут? - прочёл на визитке, что виднелась в кармане сюртука у Вас, мистер Вонка!). Хотя... если Ваши сласти привлекут детей к изучению магических зверюшек, было бы тоже хорошо. Дети любят сладкое, а когда узнают, что желе в виде райских яснопышек чирикает в чае, вдруг
...однажды захотят найти и поладить и с настоящими этими птичками.
Дети, до этого момента лишь благоговейно перешептывающиеся, вдруг осознали, что гость рано ли поздно уйдет. Самый смелый мальчик из группы дернул Вонку за рукав:
— Дяденька, а можно купить ту штучку, которую ел этот смешной типа утконос нашего учителя? Та, что блестела!
Оказывается, пока взрослые вели свои выликосветские беседы, я (ведь я тоже почти совсем еще кроха, по своим меркам))) успел, как и всякий ребятенок, дорваться и распробовать все содержимое карманов Вилли. Тот пакетик с радужными драже я посчитал недостаточной платой за вторжение и прикарманил пару штук. Они оказались невероятными — каждая фасолина взрывалась во рту вкусом лимонного щербета и апельсинового сока.
Тоже своего рода волшебник :) рассмеялся тем самым звонким смехом, ради которого стоило красть золото. Он сунул руку в другой карман и высыпал на столы горсть своих конфет. Настоящих, доверху наполненных той самой густой, счастливой магией, которая живет в каждой мастерской творца. 
Студенты налетели на угощение. Кто-то уже пытался накормить лучезарным леденцом аморфу, кто-то предлагал птичке-меренге мятный леденец.
Вилли надел цилиндр, отвесил Ньюту легкий поклон и щелкнул каблуками.
— До встречи в мире сладких чар, профессор. Приходите в гости! И... Берегите своего толстого чернопопкиного дипломата, у него безупречный вкус.
Он шагнул назад во вновь открывшийся портал, растворяясь в воздухе с запахом карамели. 
Ньют посмотрел на меня. Я сидел на столе, сыто икал искрами, прижимал к животу последнюю золотую монету и выглядел абсолютно невинно.
— Ах ты, маленький парламентер, — вздохнул Ньют, но в уголках его глаз плясали веселые морщинки. Он почесал меня за животик именно так, как я люблю. — Что ж, сегодня вечером у нас фондю по новому рецепту - кажется, нам придется добавить туда двойную порцию шоколада и белого, и молочного, и зефирок с рожицами. А этот курс - он со вздохом снисхождения поглядел на класс, увлеченный сладостями - теперь неделю точно будет читать упаковки леденцов у меня на факультативе вместо глав об огненных бычках. Ну ничего, детство ведь так быстро проходит...
А высоко в небе, над башнями Хогвартса, медленно пролетала огромная стая переливающихся бабочек. От их крыльев на замок оседала тонкая, едва заметная пыльца со вкусом... Шоколада и Дружбы, что зарождалась — самая лучшая сласть в мире. Даже лучше ирисок :).

[GazeRo888]

#миниатюра
Фильм? Фильм! ФИЛЬМ

Кинопроизводство в подворотне "имени Уолта Диснея" на одной захолустной окраине Голливуда началось однажды с того, что Джордж Лукас (белый, как самая яркая звезда Далекой Галактики :) бородатый усач), Тим Бартон (кудрявый и чудной) и Энтони Хикокс (с рыжим хвостиком и с синтетической сигаретой) торжественно поклялись на бутылке пепси «Coca Cola» (этикетка была нарисована фломастером поверх надписи бренда) снять самый великий фильм в истории кино. 
— Я буду режиссером! — заявил Лукас, надевая солнцезащитные очки в пол-лица посреди ночи. — У меня "Звёздные Войны: Войны Собеса Джедаев" снимаются дольше, чем я живу !
Видение у него было за гранью фантазий, потому что именно он отвечал за реквизит.
— Тогда я оператором-постановщиком, — гордо сказал Энтони, взвешивая в руке кнопочный эксклюзивный телефон Paranomia 888. — Мой "мыльный" объектив видит призраков и монстров. Так что мы сэкономим на эффектах.
— А я сценаристом, — пискнул Бартон, листая блокнот. — У меня тут эскизы к моему сценарию, что я придумал еще в 8 месячном агуканье. Рабочее название: «Ноосферату: Дом Жутких Комиксов, или Байки из Подвала Марвел». Жанр: мрачная юмористическая сказка с элементами рок-мелодрамы и готического мюзикла.

Кастинг

Проблемы начались сразу. На роль главного злодея нужен был приятный и загадочный мужчина. 
— Звони Джонни Деппу, — велел режиссеру Тим.
Джордж ткнул пальцем в экран смартфона, но попал в домофон и... Все равно пошли гудки. Гудки, гудки,.. Тишина. 
— Алло? — раздался сонный голос из динамика. — Кто это?
— Джонни! — завопил Хикокс, прижимая трубку к груди так, что чуть не сломал очки маэстро. — Это твой кошмар первых кинопроб и кассетных прокатов! Мы снимаем кино по рисункам Бартона! Приезжай через час с достаточным количеством белил!
В трубке повисла пауза, после которой кто-то отчетливо... заржал голосом Хейдена Кристенсена:
— Джордж, возьми трубку, это твой "Энакин". Ваш "Капитан Джек Воробей" заставил нас поставить геолокацию на твои номера и синхронизировать созвоны. Белила брать со вкусом сливок или кокоса?
— Оба! — рявкнул Лукас. — И скажи Джулиану Сэндсу, чтобы без своего блонда 12 оттенков не смел являться. Мне нужны все перспективы бликов на его укладке для передачи конфликта!
Через сорок минут в прихожую, переступив через таз с надписью «Оливье для Пегаса», вошел "Чернокнижник"-Джулиан с двумя 10 литровыми банками... Сметаны и майонеза наперевес. За ним просочился Кристенсен, держащий гель-лак размером с огнетушитель "Ослепительный почти белый медовый золотистый" наготове, который при определенном свете действительно давал нужный оттенок эпика и волшебства. Замыкал процессию Депп, бережно несущий пиццу «Муки Творчества».

Съемки и хлопушка

— Камера! Мотор! — крикнул кино-отец "Индианы Джонса", вытирая пот со лба рукавом. 
Хикокс занес руку с телефоном.
— Хлопушка! — главный конкурент Гильемо Дель Торро (по необычным чудесным и часто загробным историям) шлепнул перед лицом того, кто потом стал "Дарт Вейдером" доской от полки ИКЕА, на которой зубной пастой было криво выведено: «ЧЗХ :) 1 ДУБЛЬ 1 ПОК НОРМ».
— Сцена первая! — командовал режиссер, покачиваясь. — Ты, Хейден, разыскиваешь безумного иллюстратора комиксов, невольно сам заражаясь его безумием... Изобрази... Каляки-маляки уровня яслей племени мумба-юмба! 
Кристенсен посмотрел на таз с салатом, потом на Лукаса, который пытался приклеить ему за ухо перепачканную кисть, и, не ожидая такой задачи, судорожно стал рисовать Генерала Гривуса с лицом Трипио и мигалками Р2. Кисть в ужасе выплюнулась с кудрей юноши.
— Стоп! — взвизгнул Энтони, роняя телефон. — Постер Спилберга в кадр попал! Мужики, че за диверсия? :) Нужен крупный план глаза! В глазу должен отражаться весь ужас эскизов Марвел!
Он полезл снимать макро прямо вплотную к лицу актера. Тот моргнул, и смущение от ресниц едва не сбило старательного оператора с ног.

Абсурд жанров

Фильм стремительно превращался в страшную мечту на номинации: "Больше абсурда богу... Приколов" . 
Следующая сцена писалася Бартоном на сопле, прямо в прямом смысле, во время его чиха (то есть когда Лукас обдал всех пылью с люстры времен братьев Люмьеров, меняя лампочку).
— Так, теперь ты, Джулиан, — ты тот самый главный арт-дизайнер студии, но ты одержим идеей рисовать классических монстров, а не этих всех попсовых суперзлодеев. Тебе нужно переманить на свою сторону детектива. Детектив — это Джонни, он притворяется, что думает, что он - Эд Вуд и тоже носит дамские косметику и безделушки с муфточками, потому что артхаусность сюжета важна для номинаций.
Депп уже порадовался частичному возвращению в молодость в образ самого странного и неудачливого режиссера до Томми Вайсо))). Он сидел в кашемировом жакете бывшей тещи Бартона, натянутом задом наперед, и красил губы ее гигиеничкой. 
— Текст! — напомнил Сэндс, поправляя съехавший набок капюшон от куртки.
— Текст такой! — Энтони откашлялся, взглянув краем глаза (у него очки сами собой полезли от такого на лоб). — «Кэвин, дай мне свой полусломанный карандаш, ибо искусство не переломить через колено!» 
Фаворит Тима Бартона произнес это с таким притягательным пафосом, глядя на блондина с хвостиком, что пах смешанными сметаной и майонезом, что сам начал давиться смехом. 
— Дубль два! — скомандовал Лукас, пытаясь разлить остатки «Пепси-колы» по чайным кружкам для создания атмосферы для песен. — И держи ракурс снизу, Энтони! Чтобы их носы были как у римского орла!
Хикокс лег на пол под стол. Оттуда послышалось сдавленное, сквозь хохот:
— Из-под стола отличный вид на носки Джонни. И на тапочки Джулиана с обезьянками. Идеальный контраст высокого и романтичного!

Романтика и реквизит

Сладкая шипучка делала свое дело. Границы между актером и персонажем, творцами и идеей стерлись окончательно. 
В сцене поединка тюбиками с типографской краской (роль их выполняли мазь для протеза деда Хикокса, паста Деппа и гуталин) Все три труженика кино случайно прижали кляксами очки к усам Джорджа.
— Фингал должен быть от души! — прошипел тот, забыв, что командует. — Ой. То есть… стоп! Перерыв!
Но Джулиан уже увлеченно искал те самые оттенки белил в его бороде, попутно снимая с нее крошки от посыпавшейся от дикого ржача штукатурки.
Тем временем Джонни пытался научить Хейдена правильно сопеть правой ноздрей для изображения вдохновленного энтузиазма. 
— Громче, дорогой художник- гордость монстров "юниверсал", — мурлыкал он, кладя палец собеседнику в нос. — Чувствуешь этот воздух в носу? Это призвание своей твоей жизни. И сквозняк из окна.
— Депп, твое мать, если ты еще раз назовешь мой нос «5 вратами», я применю метод Станиславского и сломаю тебе палец, защекотав его, — выдохнул тот, но вместо этого с размаху стукнул по башке ему пачкой комиксов "Дядюшки Склепа".
Энтони, оставшись без присмотра, решил добавить в фильм экшена. Она надел на голову дуршлаг, взял в руки вантуз и пошел в атаку на шкаф, крича: «Ты убил моего приемного праотца, полковник Отыщи-Моль!»

Финал и сгоревшая пицца

Утром они все обнаружили себя спящими вповалку, мордами в оливье. Три актера лежали на головах режиссера, оператора и сценариста. На экране кнопочного телефона стояло уведомление: «Память заполнена до невозможности держать телефон выключенным даже. Удалить видео?»
Они посмотрели друг на друга, на разгромленную квартиру, на дуршлаг и плакат Дэдпула, которым пытались закрыть пятно от напитка на стене, и начали хохотать. Громче всех смеялся Энтони, обнаруживший, что спит на трех декоративных сценариях.
Вечером, отмыв квартиру и парней, они накрыли праздничный стол.
— Премьера прошла успешно, — объявил Лукас, нарезая ножом для шитья нечто черное и плоское. — Представляю вашему вниманию пиццу... «С Днем Артиста». Авторская подача: уголь.
Они забыли вытащить угощение из духовки три часа назад. 
— Главное в нашем фильме — открытый финал, — философски заметил Бартон, жуя уголек и запивая его пепси.
— И химия между главными героями, — добавил Джонни, незаметно крутя фигу Джулиану под столом.
— И грамотный кастинг, — ухмыльнулся Кристенсен, притягивая Лукаса к себе за бороду. — Режиссер, ваш актер требует переснять сцену у шкафа. Без дублей.
Тот только вздохнул, кивнул и подумал, что Каннский лев им, конечно, не светит, но счастье вон оно — сидит в кашемире бывшей тещи, ест сгоревшую пиццу и выглядит абсолютно довольным жизнью.

[GazeRo888]

#притча
Книга пепла и лунного света
+18!
(Сказки о трех джиннах, одной смертной и цене за ненасытное сердце)

Сказка1. О том, как пламя полюбило глину

В одном городе, из черного базальта и нефрита, где минареты пронзали не небо, а саму ткань мироздания, когда-то, правил обычай: человек без клейма желания был пылью под ногами. Желания же исполняли джинны — прекрасные, бессмертные хищники, чья сила питалась гниением человеческих душ.
Зухайр, Джинн Пламени, был юн по меркам своего племени. Его кожа цвета расплавленной меди светилась изнутри ровным золотым жаром, а волосы струились вниз живыми языками синего огня. Глаза его были двумя осколками вулканического стекла. Он только что прошел обряд совершеннолетия и получил право на первого человека-рабыню.
Но Зухайр выбрал сам.
Он увидел Лейли в квартале гончаров. Она была соткана из противоречий этого жестокого мира: плечи ее сутулились от тяжести кувшинов с водой, но шея оставалась гордой, словно у лани. Кожа девушки пахла сухой землей и горьким миндалем, а глаза цвета старого меда смотрели сквозь всех окружающих. В ней не было алчности, которую так любили высасывать джинны. Ее желание было чистым, почти прозрачным — она хотела лишь тишины, чтобы лепить из глины невиданных зверей.
Зухайр нарушил первый параграф Кодекса Предков - он полюбил ее с первого взгляда и отчаянно. Он не стал заключать привычный ритуал вечной связи через исполнение желаний. Он пришел к ней однажды ночью, много ночей просто до этого взирая на нее издалека, когда воздух дрожал от зноя, опустился на колени прямо в пыль и осторожно, как божества, коснулся ее запястья губами.
— Я дарую тебе статус Возлюбленной Невесты, дочь праха, — прошептал он, и его голос звучал треском сухого дерева в костре. — Тебе не нужно желать. Я дам все сам.
Лейли не испугалась. Она лишь робко не веря, устало улыбнулась. 
Огненный джинн провел церемонию, какой не видел древний Восток. Он выкупил весь квартал гончаров, превратив их лачуги в сады из янтаря и граната. Их брачная ночь прошла ласково и трепетно, на облаке из тлеющих углей, которые не жгли, а лишь согревали. Зухайр купал ее в молоке диких кобыл, умащивал кожу маслами, добытыми из сердца горы, и осыпал жемчугом, внутри которого билось пульсирующее тепло. Он исполнял любую прихоть: если ей хотелось услышать песню птицы, которой нет на земле, он сжигал воспоминания старых поэтов, извлекая из пепла трели. Если ей хотелось прохлады, он обращал свои огненные слезы в хрустальные фонтаны.
Прошел месяц. Зухайр заметил неладное во время утреннего омовения. Его медная кожа потускнела, приобретя оттенок старой бронзы. Кончики волос стали просто черными, потеряв свое внутреннее свечение. Когда он создал для Лейли платье из живого шелка, сплетенного из закатных лучей, нити обожгли ему пальцы до мяса. Боль была настоящей.
— Что ты со мной делаешь? — спросил он девушку вечером, глядя, как она перебирает рубины величиной с голубиное яйцо.
— Я ничего не делаю, мой повелитель, — ответила Лейли, не поднимая глаз от камней. — Ты сам сказал, что даешь это по своей воле.

Сказка 2. Туман, укрывший сном очи

Дело в том, что девушка была неверна ему, и это оборачивало его чары против него. Она, сама того не понимая, была околдована вторым джинном, что нашел ее сам. Его звали Марид аль-Бахр, Джинн Тумана и Иллюзий. Он не имел яркой формы; его тело состояло из густого сизого дыма, который лишь иногда сгущался в идеальные человеческие черты — бледные, влажные, с глазами цвета грозового неба. От него веяло сыростью склепа и обещанием легкой наживы.
Марид являлся к Лейли, когда Зухайр улетал порой усмирять песчаных демонов на границах пустыни. Он просачивался сквозь замки из сапфировой пыли.
— Огонь слепит, дитя земли, — прошелестел туман. — Он дает тебе роскошь, которая стоит дороже твоих костей. Но я могу показать тебе то, чего огонь создать не способен — исполнение еще не рожденных желаний.
Он развернул перед ней полотно из мглы. На нем плясали картинки: вот Лейли сидит на троне из чистого времени, вот ее отец, пьяный побирушка, пьет вино из кубков султанов, вот сама она идет по воде, и рыбы целуют край ее платья.
— Это всего лишь временный союз, — шептал Марид, подходя ближе. Его дым начал обволакивать щиколотки девушки. — Обряд свадьбы-сделки. Древняя лазейка. Пока твой глупый огонек сражается с ветром, мы лишь посмотрим на твои мечты. Взглянуть же не запрещено…
Лейли знала закон. Смотреть чужие желания — преступление, как и принадлежать еще одному джинну. Но жажда увидеть власть ударила ей в голову сильнее мускуса. Она кивнула. 
Туман сомкнулся вокруг нее. Марид проводил обряд, нашептывая слова задом наперед, путая судьбы. А затем его руки, плотные и холодные, как ил со дна реки, легли на ее грудь. Он не ласкал — он мял, грубо, жадно, дыша ей в шею болотной гнилью, пока девушка зачарованно смотрела в иллюзию собственного всемогущества. Каждое его касание, каждый вдох тумана вытягивали из Зухайра частицу силы. Медная кожа юного джинна покрылась серым пеплом.

Сказка 3. Холод далеких звезд

Был и третий. Наджм аль-Ляйль, Джинн Звездной Изморози. Самый слабый, самый бедный из высших сущностей. Его магия требовала холода, поэтому он жил в заброшенных ледниках северных гор, спускаясь в город лишь ради крох чужой жизненной силы. Его облик был жалок даже для джинна: слишком высокий, нескладный, с кожей белой, как истлевший пергамент, и волосами цвета воронова крыла, припорошенными звездной пылью, которая никогда не таяла. Глаза его были пустыми колодцами космоса.
Лейли нашла его сама. Она потеряла голову от его красоты, увидев однажды на увеселении джиннов, куда жених взял ее с собой, и часто приходила к нему тайком, пряча лицо под плотной тканью, оставляя позади подаренных Зухайром золотых верблюдов и сказки Марида, пройдя пешком лиги раскаленного песка, чтобы замерзнуть в его пещерах.
— Зачем ты здесь, смертная? — равнодушно спрашивал Наджм, глядя, как от ее дыхания в воздухе кристаллизуется иней.
— Полюби меня, — шептала Лейли. — Не как господин рабыню. Просто полюби.
— Моя любовь выжигает землю на десять локтей вглубь вечной мерзлотой, — отвечал он. — Ты обратишься в статую.
— Пусть! — кричала она. — Статуя чувствует меньше, чем мое сердце сейчас!
Она начала служить ему. Выполнять его мелкие, ничтожные желания, на которые другие люди плевали. Она собирала для него слезы вдов, приносила цветы, растущие только на свежих могилах, читала имена проклятых над чашей с кровью черной змеи. Своими ритуалами, своим отчаянием она покупала для него чудеса. Под алтарями Зухайра и в туманных зеркалах Марида она искала артефакты, отдавая годы своей жизни, красоту своих сестер и силу отца, чтобы принести этот холодный дар своему астральному любовнику.
Однажды, стоя перед ним на коленях среди сталагмитов, она выдохнула:
— Я сделала тебя богаче моего жениха. Я купила тебе мощь купившего меня. Исполни одно взамен.
Наджм наклонил свою, уродливую весьма для джинна, прекрасную для девушки, голову.
— Говори.
— Убей Зухайра, Повелителя Пламени.
Тот замер. Кодекс гласил однозначно: убийство джинна другим карается полным уничтожением. Но взгляд Лейли… В нем не было ни любви, ни страсти. Только функциональная просьба убрать мешающую деталь интерьера.
И слабая, вечно голодная звезда внутри Наджма вспыхнула так ярко, как не горела тысячелетиями. Желание убить высшего ради воли смертной дало ему больше силы, чем кровь тысячи мучеников.

Сказка 4. Цена крови и красота предателя

Зухайр сгорел быстро. Наджм пришел к нему в сад из гранатов, когда тот спал, утомленный попыткой создать для Лейли океан из жидкого рубина.
— Она попросила, прости, брат! — тихо сказал Наджм, и в его руке сформировался кинжал из абсолютного нуля.
Зухайр открыл свои стеклянные глаза. Он не сопротивлялся. Он смотрел на того, кого считал другом, и видел в его пустых глазах отражение безумных глаз Лейли.
Клинок вошел под левую ключицу. Жизнь, молодость и колдовство огненного джинна хлынули в убийцу потоком кипящей смолы.
Когда Лейли вернулась с рынка, где выбирала ткани для нового платья, в саду стоял другой мужчина. Наджм выпрямился. Его нескладность исчезла. Кожа приобрела цвет теплого мрамора, спутанные волосы улеглись тяжелой блестящей волной, а глаза-космосы теперь сияли сверхновыми. Он был красив той страшной, нечеловеческой красотой, от которой трескаются камни.
— Я исполнил волю госпожи, — прогудел новый, окрепший голос.
Лейли подошла к телу Зухайра. Угли его сущности еще дымились. Она наступила босой ногой на остывающую золу и повернулась к победителю.
— Теперь люби меня, — потребовала она, впиваясь в его губы.
Другие джинны сложили пазл мгновенно. След тумана Марида на ауре девушки, следы темной магии на руках Наджма, внезапное увядание Зухайра. Они пришли к Владыке Луне — Кадиру аль-Камари. Его кожа была серебряной, а венец на челе состоял из застывшего млечного пути.
— Закон нарушен трижды, — пророкотал Кадир. — Но война между нами выплеснется на рынки людей, и рабы взбунтуются. По Кодексу, убийца должен быть лишен добычи и сам обращён в таковую. Наш отец, Шайтан ждет падали в Бездне, за это он вернет нашего брата из небытия (Марид провел уж обряд прошения). Отдай ему девку, Наджм. И сохранишь покровительство остальных.
Шайтан ждал. Азазифаль, Прародитель Кошмаров, чья плоть состояла из эктоплазмы и сломанных детских страхов. Он уже протянул когтистые руки к Лейли незримо.
Но Наджм посмотрел на свой идеальный торс, на свою новую мощь, на Лейли, чье дыхание пахло жизнью.
— Нет, — сказал Звездный. — Она моя. Я заплатил за нее силой убитого брата. Я не хочу отдавать шайтану наложницу. Я сам хочу развлечений со смертной.
Кадир вздохнул, и на город обрушилась кровавая луна. Чтобы избежать бунта, он объявил казнь неверного перед джиннами. А сам отвел их в тенистые купели, отдав в залог корону Туманного, наложив на нее чары, чтоб показать людям.
— Забирай ее, — велел Владыка Наджм. — но лишь на одну ночь. Жалея тебя, я отпускаю. Помни про милосердие, которого нет в этом городе и впредь слушайса старших!

Сказка 5. Зеркала Азазифаля

Ведь сделка с нечистым праотцом уже состоялась - совет джиннов потребовал от Владыки вернуть Зухайра, одного из самых сильных и ловких из сородичей своих, он восстал из пепла — тусклый, хромающий, похожий на старую головешку. Его медь превратилась в сажу. Он узнал условие за свой возврат и... Уже не испытывая по этому поводу боли, ведь сердце его было разбито окончательно, пришел в покои Лейли, где та извивалась в объятиях новоявленного красавца Наджма.
— Прости меня, — взмолилась девушка, сбрасывая с себя ледяные руки Звезды. — Я буду бессловесной. Я буду топтать твой пепел ногами, только забери меня отсюда! Пусть отдадут его вместо меня! Этот... этот ледышка просто убивает меня своим холодом!
Оба Джинна смотрели на нее своими выгоревшими глазами. Первый поднял руку, и на пальце девушки полыхнуло кольцо — знак статуса невесты, которое она сорвала в своем сердце ради тумана и звезд.
— Ты получила то, что купила, — прошелестел он. — Наслаждайся.
Зухайр ушел, оставив дверь открытой. Вслед за ним вышел потом и Наджм, он давно уж пресытился ее чувствами, просто брал ее подношения, да и не мог больше поцти против закона своей крови за свое спасение. Помимо всего, сила переполняла его, он чувствовал себя равным богам и не собирался тратить ее на утешение одной плачущей женщины.
Лейли осталась одна. Азазифаль не заставил себя ждать. Складки реальности разошлись, и Шайтан шагнул в комнату. Он не был уродлив. Он выглядел как самый прекрасный принц, но из кошмара — совершенный, симметричный, с улыбкой, обнажающей два ряда зубов, похожих на иглы льда.
— Моя новая игрушка, — промурлыкал он. — Родоначальник благодарит неразумных сыновей за щедрый дар.
Лейли поняла правду. Наджм продал ее. Не как жену, не как наложницу. Как, отслужившую свое, вещь. Азазифаль пил ее ужас осознания напрямую.
Девушка пыталась играть в старые игры. Она льстила, она предлагала Шайтану найти новые желания, она пыталась соблазнить его телом, речами, хитростью, выторговать свободу для себя и тела своего первого джинна, самого милосердного к ней.
— Я знаю, где спрятан корень Дерева Желаний! Я достану тебе слезу первой звезды! — кричала она, хватая его за призрачные руки.
Азазифаль лишь смеялся. Он принял ее правила игры. Раз она любит интриги и торговлю собой — он будет торговаться каждым стоном, когда ему вздумается, против своей воли. Природа Отца Джиннов — искажение. Чем отчаяннее Лейли пыталась манипулировать им, выгадывая себе лучшую долю, тем чудовищнее становились его фантазии и ласки. Каждая ее попытка обмануть превращалась в физическую пытку. Там, где должно быть наслаждение, росли шипы. Где должна быть нежность — возникал вакуум, высасывающий мысли. 
Ее собственная жажда выгоды выворачивала реальность против нее самой.

Сказка 6. Еще одна сказка Шахразады

В тесной лавке караван-сарая, пропахшей кислым вином и потом, старая женщина, по имени Шахразада, та, о которой вы могли слышать, - да, это та, что сводила когда-то султана с ума 1001 ночью сказок и своих чар, заканчивала рассказ. Перед ней сидели молодые жены богатого...Джинна, кутаясь в шелка.
— ...И тогда Лейли поняла цену, — проскрипела Шахразада, поглаживая шрам на горле. — Она бежала от честного жара страсти Зухайра, потому что он требовал лишь благодарности. Она запуталась в сладком тумане игры Малида, продав стыд за картинку короны. Она бросилась к холоду трусливых звезд Наджма, убив своего защитника чужими руками, думая купить сердце могуществом. 
— Но разве Азазифаль не дал ей богатства? — спросила самая юная, с кольцом в пупке.
Старуха хрипло рассмеялась, обнажив единственный желтый зуб.
— Дал. Дворцы из костей тех, кто пожелал лишнего. Сокровища, которые можно видеть, но нельзя коснуться, иначе они обращаются в прах ее собственных сожженных лет. Она и сейчас бегает по золотой клетке, пытаясь перехитрить тьму, но каждая новая уловка делает клетку меньше, а золото — горячее. 
Мораль проста, дети песков: джинн берет лишь то, что вы сами тянете ему в дрожащие ладони. Бойтесь своих желаний не потому даже, что они исполнятся. Бойтесь их, потому что платить будете частями самих себя, пока от вас не останется лишь пустой бурдюк, годный лишь на то, чтобы питать дыхание Шайтана. Спите. Завтра ваш джинн снова навестит вас.

[GazeRo888]

#multimix
Юпитер: Скрещение звезд
Высокий уровень !18+!
(Продолжение "Восхождение Юпитер: Эхо Абраксаса")
Глава 1. Бал на лезвии ножа

Атмосфера Великого Зала Юпитера давила на легкие, привыкшие к искусственному кислороду «Барышни». Падмэ Амидала Наберри стояла у хрустальной балюстрады, глядя на бесконечный танец гравитационных потоков в ядре планеты-короля. Внизу, под ногами, текла жидкая органика — кровь и лимфа триллионов существ, чья молодость была выкачана ради этого пира.
Балем Линдсей Абрасакс восседал на троне из черного янтаря. Он давал эту аудиенцию не для дипломатии. Это был акт нарциссического террора. Императоры Дома Абрасакс демонстрировали Галактической Республике свою новую игрушку: сыворотку вечной молодости, дистиллированную из человеческого времени.
Падмэ поправила "ушки"-полукружия из волос и складки прекрасного, с открытой спиной, платья. Она носила под сердцем жизнь, и от запаха разлитой здесь смерти ее мутило. Но она пришла сюда как сенатор Набу, чтобы договориться о поставках продовольствия для разоренных войной миров Внешнего Кольца. 
— Сенатор с Татуина… простите, с Набу, позвольте подарить Вам танец, — голос Балема прозвучал прямо над ухом. 
Она вздрогнула. Он умел перемещаться бесшумно, словно тень сквозь воду. Его лицо было совершенным, юным, но лишенным тепла фарфоровой маской. Однако сейчас маска дала трещину. Взгляд Балема, скользнув по ее фигуре, замер на талии. 
Он видел ОмЕль. Ту самую мать, к которой приставил лучших генотерапевтов, лишь бы растянуть ее прекрасную юность до невозможного предела. Девушка была роковым образом похожа на нее гораздо больше, чем его сестра-"реинкарнация мамы" Юпитер даже. Та же линия подбородка, тот же тяжелый узел волос на затылке, та же гордая осанка беременной женщины, ждущей дитя от того, кого любит всем сердцем. У Падмэ даже платье было скроено похоже — эхо корусантской моды, которую так любила королева-мать.
— Вы забываетесь, Ваше Величество, — смущенно ответила Падмэ, сердце пропустило удар от его привлекательности. От Балема исходила притягательность дальних планет и абсолютной власти.
— Ничуть, — он протянул руку. Музыка сменилась на тягучий, гипнотический вальс. — Я просто хочу посмотреть, как танцуют жены героев Республики. Говорят, ваш муж — лучший пилот Ордена.
Его ладонь легла на ее талию. Кожа Балема была ледяной.
— Энакин Скайуокер служит Силе, а не амбициям корпораций, — робко отрезала Падмэ, позволяя увлечь себя в центр зала. 
Они кружились среди сотен гостей — генетических аристократов, чьи лица были копиями лиц их предков. Балем вел ее чуть жестко, почти болезненно, его пальцы то и дело невольно впивались в ткань ее платья чуть выше живота.
— Какая поразительная самоотверженность, — прошептал он, наклоняясь ниже. — Носить плод войны во чреве, зная, что твой муж разрывается между светом и тьмой. Джедаи слепы, если не видят, какой вулкан спит в Вашем Скайуокере. Когда он сорвется, кому ты будете плакать в плечо? Ему? Или мне?
— Мой муж меня любит, и это взаимно, — выдохнула Падмэ, пытаясь вырваться, но хватка Балема стала стальной. — А вы просто коллекционер. Вам скучно править мертвыми планетами, и вы решили поиграть опять с новой живой женщиной.
Балем остановился. Музыка стихла. Он смотрел ей в глаза, и в глубине его зрачков заплескалось вновь взыгравшее безумие. Он действительно остро захотел полюбить ее. Не как политика или трофей. Эта женщина была живым призраком Омель, и она принадлежала мужчине, в чертах которого Балем с ужасом и завистью находил тень собственного отражения. Темные с розовой рыжинкой волосы разве что резко давали контраст, резкие скулы, печать трагической судьбы. Энакин тоже был сломлен своим даром.
— Любовь переоценена, сенатор, — процедил Балем. — Вечность гораздо надежнее. Оставайтесь. Станьте моей королевой. Ваш ребенок будет жить вечно. Я дам вам тысячи планет вместо одного обгоревшего камня.
— Мне не нужны ваши планеты, купленные ценой геноцида, — Падмэ незаметно сбросила его руки. — Вы и так перешагнули уже все грани. Прощайте.
Она развернулась, намереваясь уйти, но Балем схватил ее за локоть.
— О, а это Вы меня недооцениваете! - с едким сарказмом, потеряв терпение, чуть рассмеялся он и, помолчав, с трудом продолжил - Вы отказываете мне потому, что боитесь признать очевидное, — его голос стал шипящим. — Я ведь тоже вам понравился... Да и все мы похожи. Вы, ваш джедай и я. Мы все — ошибки своих создателей. Но я богаче твоего рыцаря. Почему ты выбираешь нищего духом, когда перед тобой сидит наместник самого Абраксаса?

Глава 2. Яд скорпиона

Спустя три стандартных месяца Корусант содрогнулся. Орден Джедаев столкнулся с беспрецедентной волной ментальных атак. Кто-то методично сводил с ума падаванов, играя на их страхах. Магистры искали источник в Темной стороне, но это была не Сила. Это были синтетические феромоны и нейротоксины, распыленные через вентиляцию Храма. Энакин Скайуокер сутками не выходил из медитационного транса, латая пробоины в сознании учеников, пока Палпатин заботливо подкладывал ему отчеты о «предательстве» Совета.
В это время личный шаттл Принца Юпитера вошел в атмосферу Набу. 
Балем прибыл без свиты. На нем не было императорской брони, только черный шелк. Он прошел анфиладами дворца, где его встретила сама Падмэ.
— Ваше Величество, — она держалась безупречно, но тени под ее глазами стали глубже. — Республика не заказывала очередных поставок вашей «водицы».
— Это личная партия, — улыбнулся Балем, доставая из внутреннего кармана флакон с опалесцирующей жидкостью. — Бесплатно. Для народа Набу. Чтобы отпраздновать скорое рождение наследника дома Скайуокеров. Срок годности — вечность.
Когда они остались одни в зимнем саду, среди цветущих гранатовых деревьев, маска слетела.
— Я пытался забыть тебя, Падмэ, — начал он глухо. Каждое слово давалось ему с физическим трудом. — Я приказал сжечь сектор космоса, где пролетал твой корабль, просто чтобы вдохнуть след твоего выхлопа. Я помню каждый блик на твоем украшении волос, пока мы танцевали. Ты... так похожа на мою мать. Омель умерла, такой молодой, прекрасной, вынашивая мою сестру. Вселенная жестока, давая мне второй шанс и пряча его за лицом чужого мужа.
— Балем, уходи, — тихо попросила она. — То, что ты делаешь — трусость. Пока мой муж сражается с тенями, защищая Республику, приходишь ко мне, как вор, отравляешь воздух и говоришь о любви... Еще и прикрываетесь матерью. Вы безумны!
Это слово ударило его сильнее любого клинка. Безумный. Да. Хоть он и был искреннен, и признался ей, пусть и наполовину. Его рассудок действительно давно был искалечен болью страсти к Омель и ее утраты, ненавистью к сестре-бунтарке. Но сейчас эта боль кристаллизовалась в одну острую иглу.
— Если мне отказано… — Балем достал свой норл — ритуальный кинжал из метеоритной кости, который носили все Абрасаксы.
Он приставил лезвие не к горлу Падмэ, а к собственному запястью, туда, где пульсировала голубая жилка.
— …то зачем мне переживать этот снова? Зачем дышать воздухом, если я не разделю его вместе с тобой? Зачем править звездами, которые не смогу подарить тебе? Моя потребность иметь свое дитя столь же велика, сколь и любить тебя... Если им не суждено сбыться…
Лезвие начало медленно входить в кожу.
Падмэ закричала. Страх потерять контроль над ситуацией парализовал ее на секунду, но инстинкт сработал быстрее. Она бросилась к нему, пытаясь перехватить руку с кинжалом.
— Брось нож, олух царя небесного!.. Из-за Вашей истерики начнется война систем! Дайте сюда!
Ее тонкие пальцы сомкнулись на рукояти. Балем позволил ей потянуть нож на себя, используя силу ее рывка. Он крутанулся на месте, заламывая руку сенатора за спину. Раздался тихий хруст платья. Падмэ вскрикнула, колени подогнулись. 
Теперь кинжал упирался в ямочку у основания ее шеи.
— Тише, — прохрипел Балем, прижимая ее к себе со спины. — Я услышал тебя и не прошу более ничего. Лишь один поцелуй. Никто не узнает. Позволь мне хранить хоть память о нем, прежде чем галактика... сгорит из-за твоей глупости. Поцелуй меня, Падмэ.
Он склонил голову, закрывая глаза. Его губы уже коснулись едва ль ее приоткрытого в испуге ротика, когда мир вокруг него вдруг пошел рябью.

Глава 3. Отражение в разбитом зеркале

— Как Вы можете быть настолько похожи?! Вы кто? — выдохнул Балем, отстраняясь. 
Перед ним стояла еще одна Падмэ, взявшая его твердо за руку с кинжалом. Но ее глаза… В них не было страха жертвы. В них пылал холодный расчет хищника. Платье на двойнике пошло мелкой сеткой помех, обнажая под тканью углеродные волокна экзоскелета. Голос изменился, став ниже, с металлическим отливом:
— Потому что я запрограммирована быть ею. И вами, Ваше Величество.
ИбИру. Служанка-двойник-телохранитель, точнее, ее клон (материал был у Рейнерис, подруги Падмэ), телепортировавшийся на помощь ей, первой своей хозяйке. Генетический конструкт-киборг, созданный лучшими умами Набу при финансовой поддержке самой супруги Энакина и с ее частицами ДНК. Технология маскировки 12 уровня позволяла ей копировать не только внешность, но и тембр голоса, запах феромонов и даже частоту мозговых волн оригинала. Сейчас Ибиру намеренно искажала облик, смешивая черты Падмэ с идеальным образом Омель, который хранился в памяти Балема. Тот самый узел волос, те же расширенные от мнимого ужаса зрачки.
Балем от шока и триггеров отшвырнул сенатора Амидалу в сторону, как тряпичную куклу. Настоящая сенатор покатилась по мраморному полу, хватая ртом воздух из-за боли в руке. 
Двойник сделала шаг вперед, заслоняя собой проход в медицинский отсек, куда уже была открыта дверь и спешила Падмэ.
— Попробуйте еще раз подойти к хозяйке, — оскалилась Ибиру. — Протокол защиты предусматривает полную аннигиляцию нападающего вместе с пятью квадратными километрами поверхности.
— Заткнись! — взвыл Балем. Иллюзия рухнула, оставив после себя звенящую пустоту обманутого ожидания. — Ну попадись мне твой муженек, я на нем отыграюсь! - прокричал он оригиналу, отползающему в укрытие.
Он метнулся к ней, занося норл. Ибиру не отступила. Она приняла удар на наруч, металл зазвенел, высекая искры.
— Я предлагаю сделку, — пропела она, уклоняясь от следующего выпада, спустя несколько минут ожестосенной схватки. Ее движения были нечеловечески плавными. — Я все слышала. Вы хотите женщину, похожую на мать? Берите меня, я, как видите, могу менять облик. Я тоже вечна. Я не беременна. Я не замужем. Наша связь будет идеальной. Никакой грязи внешнего мира.
Балем замер. Кинжал завис в воздухе. Искалеченный разум, годами бившийся о стену мертвого образа Омель, зацепился за эти слова. Чистая. Бесконечная. Безопасная. 
— Что ты сказала?! - выдохнул он. И прежде чем успел опомниться, Ибиру нажала отлет спасательной капсуле для Падмэ, а сама, царапнув его по руке, выскользнула в потайные покои. Он погнался за ней... 

Глава 4. Алтарь из пепла
...Он долго гонялся за странным созданием, потом, и еще преследовал ее автостопом по галактикам, сам не понимая, что дает им эта игра в "кошки-мышки", ненавидит ли он ее за похожесть с отказавшей ему Амидалой, или его болезненная тяга к Омель возрождается к Ибиру с новой силой. Анонимные записки и вторжения в сознание. Этот киборг знал толк в изощренной борьбе.
Но и сама служанка Падмэ переставала порой осознавать, где кончается протокол верности хозяйке и начинаются просто брачные догонялки со строптивым симпатичным сумасбродом, что мог подарить ей жизнь, так похожую на существование обычного живого создания и тепло души, пусть и внушенное другой...
Они оба запутались и устали вконец так долго прятаться от этого.
- Договорились, я беру тебя в жены, — хрипло сказал будущий Император Юпитера однажды, когда Ибиру в очередной раз сделала политическую гадость с его бывшими партнёрами, что предали его конкурентов его бумагами, а он, в свою очередь, выкрутил поля Силы фантомами, похитив их и проведя ритуалы Абраксаса, так, что Ситхи стали светлее Джедаев, а те - наоборот, и все это - в лице Энакина и Палпатина. — Прямо сейчас. На моем корабле.  
Свадебные покои «Яхты Индиго» утопали в темноте. Единственным источником света был открытый саркофаг Омель. Внутри, в питательном растворе, парило прекрасное, навсегда остановленное в возрасте двадцати пяти лет тело. 
Балем стоял на коленях перед стеклом.
— Спи спокойно, мама, — прошептал он. — Твое наследие не канет в лету. Я больше не буду пить жизни других, пытаясь воскресить тебя. Прости за ту боль, что я причиняю. И никогда тебя не забуду.
Он поднялся. В соседнем зале его ждала Ибиру.
Их первая ночь была актом странного искусства. Балем ласкал полусинтетическую инопланетянку с одержимостью скульптора, пытающегося вылепить из глины утраченный мрамор. Он целовал ее плечи, шептал ее имя, трогал ее бедра, и одновременно словно касаясь чужой шеи, требуя стонов другой женщины. 
Но чем ближе он подходил к финалу, тем яснее понимал страшную правду. Это сосуд. Холодный, идеальный, послушный, он мог заполнить его любой памятью, любой внешностью,.. любым смыслом, поменять его еще, когда вздумается. В ней словно не было ее самой, живой, индивидуальной. Она не заменит мать (ее вообще никто не заменит). Она не станет Падмэ. Она просто есть и будет тем, кем он скажет.
В момент высшего наслаждения, на пике экстаза, его рука привычно дернулась к изголовью кровати, где лежал спрятанный норл. Одно движение — перерезать горло этому суррогату, выпустить наружу разочарование и снова остаться один на один со своей вечностью. Так закончилась бы его жизнь, к которой он боялся прикоснуться.
Клинок выскользнул из пазухи.
Ибиру открыла глаза. Она знала, что он думает и что намеревается сделать. Ее процессор вмиг просчитал вероятность убийства в 98.7%. Вместо того чтобы зажмуриться, она положила свою ладонь поверх его руки, сжимающей рукоять.
— Сделай это, — спокойно сказала она чуть кокетливым голосом. — Закончи начатое. Тебе ведь всегда нравилось убивать надежду.
Балем посмотрел на нее. На ее спокойное лицо. На отсутствие страха.
И опустил нож.
- Знаешь... Не дождешься! Я не настолько безумен, как ты хочешь думать! - и впился в ее губы с новой силой. Он покорился року и... и желал покорить свое сердце любви от него снова, но уже с ней, и только с ней, навек.
Утром он вызвал старшего мажордома.
— Подготовить Храм Рождения на Третьей Луне. Белые розы. Никаких абрасакских змей и петухов. Только традиции Юпитера. Полный протокол. И сообщите моим брату и сестрицам, что если хоть одна ядовитая пчела появится на церемонии, я лично выжгу их ульи.

Эпилог. Капсулы примирения

Свадьба Императора Балема прошла с божественным великолепием. Гравитация на луне была снижена, и гости танцевали, едва касаясь пола. 
Среди приглашенных выделялась пара с Набу. Энакин выглядел напряженным, его рука постоянно лежала на поясе рядом с мечом. Падмэ опиралась на его локоть. Ее рука зажила, но двигать ею она могла с трудом.
Балем подошел к ним сам. Рядом с ним шла Ибиру. На ней было простое роскошное платье в стиле Падмэ, пышная укладка по моде дома Абраксасов. Она выглядела... Робкой, но счастливой странной, обретенной волей. Под тонкой тканью угадывался уже немного округлившийся живот — биохимия клонов позволяла иметь мгновенную и довольно быстро протекающую беременность.
— Леди и рыцарь, — произнес Балем, склоняя голову. В его глазах больше не было лихорадочного блеска. Там поселилась тяжелая, спокойная вода. — Примите мои извинения. За прошлое. И за беспокойство настоящего.
Он протянул им две платиновые капсулы, инкрустированные бриллиантами.
— Это не взятка. Это дар. Чистейшая формула. Вашему ребенку не грозит старость, какую бы судьбу вы ни выбрали. Живите долго назло всей Вселенной.
Энакин хотел отказаться, но Падмэ мягко сжала его руку и взяла капсулы.
— Спасибо, Балем. Надеюсь, Ваш брак принесет нашим домам стабильность партнертства.
Балем перевел взгляд на невесту. Положил широкую ладонь на ее живот, там, где зрела новая жизнь, которая казалась ему сейчас важнее всех завоеванных галактик. 
— Она тоже уже ждет ребенка, представляете? — с гордостью сообщил он, обращаясь к Энакину. — Наш род продолжится. Без жатв. Без убийств. 
Энакин промолчал, изучая лицо Императора. Он видел перед собой... Успокоившееся когда-то чудовище, которое внезапно решило стать сказочной бабочкой. Эта мысль настойчиво не отпускала джедая гораздо больше, чем открытая вражда.
Той ночью, оставшись наедине в императорских покоях, Ибиру сидела перед зеркалом, снимая наряд. Балем подошел сзади, любуясь за ее отражением.
— А ты играла сегодня? — спросил он. — Ты вела себя как она... Как настоящая невеста.
— Протокол требует адаптации для удовлетворения желаний Императора, — уклончиво ответила Ибиру. — Я выполняла задачу.
— Перестань, — Балем положил подбородок ей на плечо. — У штук, вроде тебя, насколько знаю, есть в избытке базовые матрицы эмпатии. Что ты чувствуешь, лично, скажем так?
Ибиру долго смотрела на их отражение. Двое калек, нашедших друг друга на руинах чужих жизней.
— Я чувствую жалость, — наконец призналась она. — К женщине, чей муж скоро падет во тьму совсем. К женщинам, чье место я заняла. И… облегчение. Я рада, что ты не убил меня тогда. 
Балем улыбнулся. Впервые за столетия его улыбка не несла угрозы.
— Я рад тому же. Спи, моя Императрица. Завтра я построю наш мир заново.
Где-то на далекой Земле, в сказочном ее паралельном измерении, оригинальный прототип Ибиру спал в то же время рядом с покоями Рейнерис. Спал и видел сон о том, как ее клон танцует на свадьбе короля экстракта юности. 
А далеко от Юпитера и них, в Храме Джедаев, Йода открыл глаза, почувствовав смещение ткани реальности. Новая фигура появилась на шахматной доске галактики. Фигура, пахнущая бессмертием, безумием и неожиданным, хрупким раскаянием. Загадка осталась неразгаданной: спас ли Балем свою душу, заключив союз с машиной, или просто нашел самый изощренный способ продолжить "жатву", начав ее с собственного сердца?

[GazeRo888]

#сага
Эпоха Пятой Жатвы: Тень Омель
1
Пролог. Золотая пыль и черная желчь
!+18!

Балем Абрасакс, спустя пару месяцев после восхождения на престол и женитьбы, смотрел на колыбель сквозь пуленепробиваемый купол из бронестекла, способный выдержать взрыв сверхновой. Внизу, в кристальных садах Великой Станции Индустрии, спали его дети. СатУрус, наследник, уже во сне сжимал крошечные кулачки с той же яростью, что сжигала изнутри самого Балема. ХинЕр дышала ровно, ее кожа мерцала мягким перламутром — идеальное вложение капитала.
Ибиру, юная, нежная, хрупкая и восхитительная, до дрожи похожая на его мать Омель, их мама, спала рядом с ним в постели, больше похожей на взлетную палубу крейсера класса «Разрушитель». Ее дыхание было спокойным. Она не знала, что этой ночью муж снова покинет их покои ради голографической связи с преступным миром Внешнего Кольца.
— Ты отпустил ее, — прошипел голос Тит, возникая в центре комнаты без приглашения, только тот запустил приемники частот. Сводный брат был одет в траурные шелка Дома Повелителей Молодости, как их звали за глаза в народе Юпитера. — Из-за глупых сантиментов ты отдал Землю ей (Юпитер)! Теперь она наверняка узнает о своей природе. О том, что она — реинкарнация твоей и нашей с Калик матери. А прибыль от Жатвы падает, Балем. Людишки начали сопротивляться. Твоя сентиментальность стоит нам триллионов.
— Убирайся, Тит, — не оборачиваясь, бросил Балем. Его пальцы сжались на подлокотнике кресла так, что белое золото треснуло. — Что, не хватает наследства моего папочки? Я заберу у вас все. До последнего астероида.
— Заберешь? — рассмеялась его сводная сестра, выходя из тени. — Ты погряз в делах семейных, братец. Пока ты качаешь колыбель малышам да вздыхаешь по женушке, Юпитер Джонс учится летать на ракетных ботинках того полувервольфа-полуангела. И когда она придет за нашим наследством, твои модифицированные наемники разбегутся.
Балем нервно активировал силовое поле вокруг своего сектора. Силуэты брата и сестры растворились в воздухе. Он ненавидел их до скрежета зубовного, но они были правы в одном: их общая "реинкарнация мамы"-сестра была аномалией. Генетическим парадоксом, который мог обрушить всю экономику переработки планет. 
Страх перед ее связью с их кланом требовал противовеса. Знания. Самой страшной технологии во Вселенной, которую можно было украсть или отобрать. Чем Император Юпитера и занялся, поглядывая одним глазом на прекрасную жену, другим - на своих крох.

Глава 1. Сделка с Хаттом

Тронный зал Джаббы Десилиджика Тиуре на Татуине вонял потом, гниющей плотью и дешевым алкоголем. Огромный слизняк-переросток возлежал на платформе, лениво поглаживая цепь, уходящую в темноту подвала.
— Дом Абрасаксов снизошел до нас, простых скромных контрабандистов? — булькающий смех Джаббы заставил жировые складки дрожать. — Что нужно тому, кто владеет целыми мирами?
— Технология, — вечно юный на вид, но де факто древний, Балем стоял прямо, брезгливо глядя на окружение хатта. Гаморреанцы, тви'леки-танцовщицы, охотники за головами. — Мне нужен главный товар ваших самых серьезных конкурентов с Арракис. Не их "всемогущая приправа". А то, что делает их край уникальным. Специфика Песчаных Червей. Их биология. И образцы ткани.
Джабба задумчиво пожевал язык.
— Шаи-Хулуд священен для Свободных. - заговорил он через дроида-переводчика. - За кражу технологий своего бога фримены вырезают целые династии. Но… есть способ получить то, что тебе нужно, не объявляя войну пустынникам. Шан Цзун, мой старый знакомый, проводит Турнир. Двенадцатый Мортал Комбат. Клан Черного Дракона, которому он тайно покровительствует, хочет подмять под себя каналы поставок спайса. Если ты выиграешь турнир… лично, своими руками убив чемпионов… поддержка колдуна и мое способствование твоему делу возрастет. А заодно ты принесешь жертву своему покровителю. Слышал, бог Абраксас любит кровь отчаянных воинов разных миров.
— Я не мясник для твоих гладиаторских боев, — процедил Балем.
— Ты Король без короны, потерявший хватку, — глаза Джаббы превратились в щелочки. — Докажи, что твоя генетическая линия чего-то стоит. Победи Горо. Победи призраков Преисподней. Победи ящерицу. Одновременно. Это будет честная сделка. Кровь за секреты пустыни.

Глава 2. Кровь Внешнего Мира

Арена была выжжена дочерна. Воздух пах озоном и серой. Едва ступил наш герой на эти плиты, как... Шан Цзун, древний маг, с хитрой моложавой улыбочкой, ударил посохом о камень:
— Бейся, Балем!
Он знал, что это за гость будет у него, и по наводке хаттов, и потому, что знал всех темных старших богов разных планет, и Абраксаса, которого представлял повелитель Юпитера - тоже.
Горо, четырехрукий шокан, шагнул вперед первым. Земля содрогнулась. Принц-изгой зарычал, предвкушая легкую закуску.
Юноша, поправляя линию ободка брони на середине носа и скулах, не сдвинулся с места. Его наручи тихо загудели, заряжая кинетические конденсаторы. 
— Ну давайте — выдохнул он.
Из теней рванули Рептилия и Саб Зиро. Ниндзя криоманта заморозил плиты под ногами Балема, а человек-ящер плюнул кислотой. В ту же секунду огненная голова Скорпиона вылетела из портала, метнув гарпун «Кунсай».
Противник взмыл в воздух, используя антигравитационные шпоры. Замерзшая земля разлетелась вдребезги под весом упавшего Горо. Скорость Балема была нечеловеческой — наследие генов Абрасаксов, помноженное на десятилетия паранойи. 
Он выстрелил из наручного арбалета. Серебряные клинки с залпа десятка небольших ножей вошли точно в сочленение брони Скорпиона, разрывая позвоночник. Ниндзя взвыл, распадаясь на адское пламя.
Рептилия оказался быстрее. Его когти прочертили глубокие борозды на наплечнике юноши. Он перехватил лапу ящера, ломая кости голыми пальцами, и впечатал лицо Рептилии в собственный кислотный плевок.
Саб Зиро создал ледяной барьер. Балем вырвал торчащий из трупа Скорпиона клинок и метнул его, пробив маску криоманта. Ледяные доспехи треснули. Тогда он подошел вплотную, схватил врага за шлем и смял его череп вместе с металлом.
Остался Горо. Четверорукий гигант поднял Императора над головой. 
Балем улыбнулся. Впервые за столетия искренне.
— Ты слишком тщеславный, твои боевые заигрывания так нелепы.
Он активировал скрытые лезвия в сапогах и всадил их в живот шокана, одновременно разрядив конденсаторы наручей прямо в грудную клетку монстра. Электричество прошло через сердце. Запахло паленым мясом. Балем столкнул мертвого чемпиона вниз, прямо на пытающегося отползти Шан Цзуна.
Маг поднялся, его лицо было бледным от ярости и восторга.
— Ты превзошел наши ожидания, Абрасакс. Абраксас требует жертвы побежденных. Они должны быть поглощены.
— Подавится, — бросил Балем, переступая через дымящиеся останки. — Где мой товар?

Глава 3. Охота на мандалорца

Но ни сам чародей, ни его толстый червеобразный дружочек не хотели честно вести дело. Тогда он решил подстегнуть их мутные языки. Боба Фетт сидел в кресле пилота «Раба I», двери шлюза заблокировались. Когда он пролетал системой Юпитера.
— Выходи, броненосец, это ж ты - любимый мальчик на побегушках жабы-Джаббы! — голос Балема раздался из динамиков. — Или я превращу твою посудину в решето. Мой корабль крупнее твоего. 
Фетт медленно повернулся. Визор его шлема отразил искаженное ненавистью лицо Императора ближайшей планеты.
— Хатты отомстят, если их наемника прибьют, мальчик! Ты их плохо знаешь!
— Ты знаешь, что вошел в МОЮ СИСТЕМУ, Ведро на башке неотесанное?! - не остался в долгу тот. - А хатты твои совершили ошибку, решив, что меня можно использовать, — с этими словами он активировал магнитные захваты. — Ты станешь моим страховым полисом. Посиди в золотой клетке, пока твой хозяин не осознает глубину моего разочарования.
Но наемник противного космического слизня был прав: Балем ошибся в оценке Джаббы. Старый хатт не терпел оскорблений, вроде побуждений к действию заложником. Особенно публичных. После перестрелки, Фетт, сильно подбитый, ...в один момент все ж удрал с камеры пленника.

Глава 4. Дворец отчаяния

Балем вернулся на свою станцию спустя три стандартных дня. Датчики жизнеформ молчали. На посадочной палубе царил хаос — тела его личной гвардии были прибиты к переборкам их же собственным оружием. Символом клана Хаттов. Он бежал по коридорам, чувствуя, как впервые в жизни паника ледяными клещами впивается в мозг. Его жена пропала, а на приемниках повторялась запись "о приглашении ее и его во дворец Джаббы, на древний обычай его народа, после которого будет заключен договор, что обсуждался".
Никогда еще, за все века своей жизни, он не гнал так свой корабль на место встречи, как в следующую же секунду после прослушивания записи. И вот перед ним... Главный зал пиршеств Джаббы. Здесь воняло мускусом чудовища (ранкора), кровью и унижением. 
На краю бассейна с мутной водой барахталось существо на ошейнике с цепью. Это была Ибиру! Балем ахнул, бледный как смерть - его утонченная красавица дрожала от страха, она была полуобнаженна, ее прекрасные волосы были растрепаны, одета в полупрозрачную юбку и лиф наложницы, наспешливо присыпанные безделушками, покрытая царапинами и слюной твари, она держалась за край платформы лишь чудом. Рядом, похлопывая лапищами по воде, возвышался ранкор, предвкушая пир, тряся кандалами. Джабба жрал деликатесы, наблюдая за зрелищем, потом он, похихикивая, дернул к себе цепь и полнаряда слетело с девушки, ее грудь и бедра заманчиво чуть приоткрывались уж сверху, мерзкий хатт вытянул язык, чтобы слизать покров с них совсем. Королева вскрикнула. Боба Фетт стоял за спиной хатта, палец на спусковом крючке огнемета, но он не двигался — контракт удерживал его лучше цепей. 
Но тут Джабба завопил, оттолкнув живую игрушку - Балем засадил в него 10 ножей наручи.
- Только тронешь ее - я отстрелю тебе ножами твой поганый лживый язык на корню, мразь! - заорал Балем. 
— Как трогательно, — проскрипел Джабба своим железным толмачем, бросая цепь с размахом (бедная Ибиру, не удержавшись, полетела в бассейн, чудом успев ухватиться за край). — Королева вселенной кормит моего зверька. Говорят, если утопить жену Абрасакса, его акции на бирже рухнут окончательно.
Девушка посмотрела на мужа. В ее глазах не было страха смерти. Была мольба. «Спаси наших детей. А затем дай мне забыть это навек».
Ее супруг сорвался. Годы сдерживаемой ярости прорвались наружу. Он не стал доставать еще оружие. Он просто прыгнул в бассейн. 
Гравитация подчинялась его воле. Вода вскипела. Ранкор, привыкший к легкой добыче, замешкался. Балем вспорол брюхо чудовищу виброклинком, выдранным из пояса одного из мертвых охранников, погружаясь по локоть в его внутренности. Он вытащил Ибиру, бросив умирающую тушу на съедение системам очистки дворца.
Безумие, казалось, расползлось, как газ - Джабба попытался скрыться в шахте лифта, но Боба Фетт вдруг резко развернулся. Контракт аннулировался смертью заказчика. Заряд ракетного ранца впечатал тело хатта в потолок с такой силой, что хруст позвоночника услышали даже снаружи.

Глава 5. Ответ Короля

Балем не учавствовал более в этом заосе, он нес жену на руках к кораблю. Медики уже ждали. Яд ранкора в пылу битвы проник в кровоток, синтетическая кожа пузырилась.
— Держись, милая, — шептал он, вкалывая ей стимуляторы прямо через одежду. — Мы летим домой. К детям.
— Оно хотело… забрать тебя у меня, — прохрипела Ибиру, теряя сознание.
Когда они вышли в космос, станция Джаббы позади них вспыхнула ослепительным светом.
Балем смотрел на обзорный экран. Над поверхностью Татуина формировался шторм. Миллионы частиц спайса, которых он велел конфисковать с тайников жирного недоулитки, от вибраций битвы, поднялись столбом. 
Брат Тита и Калик открыл грузовой отсек. Там, в криокамерах, лежали детеныши червей, которых ему передал весьма запоздало (только со смертью хатта) Шан Цзун за победу в турнире. Модифицированные. Агрессивные. Стерильные от священного трепета перед Дюной.
— Передайте привет вашим хозяевам, — произнес Балем в открытый канал связи с Арракисом. — Попробуйте совладать с братьями побольше вас, отвратные червяки. - обернулся он к Татуину.
Он нажал кнопку сброса. Капсулы вошли в атмосферу.
А затем он активировал распылители. Золотая пыль — концентрированный, химически активный спайс, смешанный с нейротоксином, разработанным в лабораториях Дома Абрасаксов для подавления воли целых миров — начала оседать на пески дворца Джаббы.
Хатты внизу корчились. Черви тоже, атакуя и погибая. Священная специя превратилася для них в кислоту. Буря утихла, сменившись предсмертным ревом сотен гигантов. Экономика империи фрименов только что получила смертельную рану.
Балем в бессильном отчаянии откинулся в капитанском кресле, прижимая к себе бесчувственное тело жены, наблюдая эту картину. Дети в его дворце заплакали в своих инкубаторах, почувствовав эхо боли отца. 
Война всех против всех началась. И Император Юпитера собирался выиграть ее, похоронив врагов в пепле их собственных святынь, стерев имя тезки его владений в пыль.
-----


#сага
Эпоха Пятой Жатвы: Тень Омель
2
Пролог. Вкус праха
18!+

Шан Цзун сам в это время... не пил вино. Он поглощал души, растворенные в ферментированном соке ягод с полей Джеонозиса, где проходила тайная встреча его с братом Балема (он был расстроен гибелью друга-хатта и думал слегка отомстить за нее). Его тронный зал на борту флагмана клана «Черное солнце» пропах озоном и тленом. Перед ним стоял Тит Абрасакс. Наследник, чья красота была холодной, как вакуум.
— Ты хочешь знать правду о своем брате, чтоб потом поработить его для себя как моего чемпиона? — прошелестел маг, выпуская изо рта струйку зеленого дыма, закурив изысканный кальян. — О том, почему он заставляет девицу Ибиру носить платья из кожи нерфов, имитирующие покрой эпохи Набу? Почему он плачет, глядя на саркофаг в углу своей спальни?
Принц Юпитера скривил губы. От него пахло дорогим парфюмом и едва сдерживаемой яростью (столетняя, еле скрываемая та ненависть его родича к нему бвла чистой и.. Взаимной).
— Он помешался на Юпитер Джонс, нашей сестре (мама нам говорила, что это ее геном в ней). На уборщице с Земли. - прлцедил Тит. - Это позор для крови Абрасаксов. Я хочу забрать у нее Землю, чтобы сломать его, но мне нужно другое оружие. Говори. 
— Дело не в Юпитер, мальчик, — Шан Цзун улыбнулся, обнажая золотые зубы. — Она лишь кривой сосуд. Твой брат Балем всегда презирал ее. Он лишь любит до сих пор свою мать... Как мужчина. 
Дым вокруг головы колдуна сгустился, принимая очертания высокой женщины с добрыми глазами.
— Императрица Омель. Она родила его юной и, выросши, он застал ее, следовательно, еще молодой и прекрасной, тут его и перемкнуло... Когда она попросила смерти, боясь его все разгорающейся страсти к ней, ей было отказано... и твоя мать, Серафи, видела все это, она осуждала его влечение... 
Воздух в зале стал ледяным. Лицо Тита исказилось отвращением, граничащим с физическим рвотным спазмом.
— ... То есть... он желал собственную мать и впутал в это мою… — прошипел он. — но как?..
- Серафи спасла Омель, вынудив твоего брата убить возлюбленную, за что тот казнил ее. 
- За это мало смерти!!! - (Тит не видел кто и как убил его мать, только знал факт этого).
- Она хотела вашей сестрой Юпитер освободить ее и себя от его безумия... А он не может простить этого и потому...
- За это я натравлю на него богов. - Шан Цзуна уже не слушали: найденные ответы не терпели отлагательств действий.

Глава 1. Гром среди ясного космоса

Храм Старших Богов парил над кольцами спутников Юпитера. Рейден материализовался из разряда молнии прямо перед золотым алтарем. Его белые одежды светились во тьме.
— Ты призвал меня ради семейной драмы Абрасаксов? — голос громовержца был подобен камнепаду.
— Он сошел с ума, бог грома, — Тит упал на одно колено, играя роль преданного младшего брата. — Балем взял в жены Ибиру. Клона. Копию той, кто родила его самого. Он одержим духом своей матери. Он проводит обряды Исцеления Регента на живых людях, выкачивая их жизни просто чтобы почувствовать хоть что-то. Он нарушил Завет Древних. Помоги мне, я всегда чтил твои порядки!
Рейден нахмурился. Старые боги действительно презирали некрофилию духа, инцест памяти и торговлю временем.
— Где он?
— На орбите Юпитера. Разбирается с Зайгерийскими работорговцами, которые посмели украсть груз спайса.
Божественный гость ударил посохом о палубу. Пространство исказилось.
Балем Абрасакс стоял на капитанском мостике своего личного разрушителя. Его лицо было юным, почти детским, но глаза смотрели из такой бездны веков, что сама материя стонала под этим взглядом. Обломки зайгерийского крейсера догорали в верхних слоях атмосферы газового гиганта.
Внезапно воздух перед ним затрещал. Из чистого электричества вышел человек в широкополой соломенной шляпе.
— Твои игры утомили Старших, Балем, — прогремел Рейден. — Твоя жена — оскорбление естественного порядка. Твоя одержимость матерью — скверна.
Император Юпитера медленно обернулся. На его губах играла вежливая, отстраненная улыбка безумца.
— Ты опоздал, божок. Скверна уже проросла корнями в ядро этой галактики. Убирайся, пока я не вырвал тебе язык вместе с глоткой.
Он не успел закончить фразу. Молния ударила ему в грудь, швырнув через весь мостик. Доспехи расплавились, обнажив обожженную плоть. Балем зарычал, трансформируя перезаряд наручей-арбалетов в огнеметы, но вторая молния вошла ему в рот, сжигая изнутри. 
Системы корабля взвыли. Реактор пошел вразнос. Взрывная декомпрессия выбила обзорные экраны. Балема вышвырнуло в открытый космос, навстречу алым штормам Юпитера. Рейден исчез в вспышке света, удовлетворенный свершившимся правосудием.

Глава 2. Гравитация пепла

Калек всегда была прагматиком. Пока братья рвали друг друга на части из-за призраков, она действовала. Как только сенсоры зафиксировали всплеск энергии Рейдена, она отправила абордажную команду на личную яхту Балема.
Ибиру сидела в детской, держа на руках двух новорожденных. Мальчик Сатурус тихо агукал, девочка Хинер спала. Они были совершенством. Смесь древней королевской крови Абрасаксов и генотипа королевы Набу.
Солдаты Калек вошли без стука.
— Дети династии теперь принадлежат дому Титоса, — холодно бросила сводная сестра. — Для их же безопасности. Мать поедет с нами.
Ибиру прижала детей крепче. В ее глазах, так похожих на глаза Падмэ, впервые вспыхнула воля Королевы.
— Вы не пройдете.
Она была опытным бойцом, да и отчаяние делает движения точными. Первый солдат рухнул с перерезанным горлом осколком стеклянной колыбели. Второй получил отравленный шип в шею из потайного браслета. Но силы были неравны. Третьему солдату хватило одного удара прикладом. Ибиру потеряла сознание, прижимая к себе замолчавших младенцев.

Глава 3. Земля и Небо

Юпитер Джонс стояла перед зеркалом в своих новых апартаментах на Земле. Посол Тита подтвердил ее права на планету. Пригласив на корабль, в Систему Юпитер. Она больше не была уборщицей. Она была Королевой. 
Дверь открылась без приглашения. На пороге стоял сам Принц. Свежий, благоухающий, сияющий хищной красотой.
— Здравствуй, сестренка, — промурлыкал он. — Теперь мы семья. Настоящая кровь. Не то что этот сумасшедший Балем.
Он подошел слишком близко. Его пальцы коснулись ее шеи.
— Знаешь, наша мама бы тобой гордилась. Жаль, что ей пришлось умереть из-за того, что она назвала любовь моего брата к нашей мачехе болезнью. Кстати, он там сейчас падает сквозь облака серной кислоты. Рейден очень строг к больным на всю голову.
Юпитер попыталась отступить, но уперлась спиной в холодное стекло.
— Что тебе нужно, Тит?
— Мне нужна ты. Брак скрепит наши права на все наследство. А если ты откажешься… — его рука метнулась вперед, сжимая ее горло. — Я заберу тебя как трофей, а потом убью. Представляешь лицо Балема, когда он вернется (а он вряд ли вернется) и узнает, что реинкарнация (его драгоценной матери тоже) умерла изнасилованной?
Юпитер захрипела. Мир начал сужаться. В глазах потемнело.
Внезапно хватка ослабла. Тит отлетел к стене, зажимая раздробленную челюсть.
Тот, о ком говорили, стоял посреди комнаты. Его кожа висела лоскутами, синтетическая плоть пузырилась после ожогов молнией, но регенерируясь, хоть и медленно, один глаз чуть вытек. Он тяжело дышал, опираясь на обломок арматуры, он совсем недавно зацепился за шлюз корабля, с трудом активировав скафандр. 
— Не смей… трогать… мою сестру, подонок, я все слышал. — просипел он.
Тит рассмеялся кровавым ртом:
— От подонка слышу! Очнись! Сам же говорил, что она — подделка!.. Впрочем, как и твоя шлюха-Ибиру! Ты трахаешь ее, потому, что видишь в ней свою мамочку, братец!
Это слово стало спусковым крючком. Балем издал нечеловеческий вой. Он схватил Тита за грудки и швырнул в панорамное окно. Острые края армированного стекла сомкнулись на талии наследника, едва не разрезая его пополам. Кровь хлынула на дорогой ковер.
Балем повернулся к Юпитер. Кольцо королевской власти уже было надето на нее. 
— Вот документы, — бросил он, судорожно открывая компактный мини-компьютер. — Подписывай отказ от престола.
— Балем, ты ранен…
— ПОДПИСЫВАЙ или я тебя сам убью! — рев сотряс стены. 
Когда дрожащая Юпитер поставила биометрическую подпись, он сгреб ее в охапку и вынес на крышу небоскреба. Там ждал его личный гравицикл.
Они летели сквозь грозовой фронт. Молнии били в корпус машины. Балем направил аппарат вертикально вниз, в самый центр Большого Красного Пятна, видимого даже отсюда как пульсирующая язва на теле планеты. Рейден еще и решил обрушить ему заводы по Жатве, и планету покромсать заодно.
— Наверное, стоит попробовать умереть вместе, — сказал он вдруг абсолютно спокойно. — Вместе. Чтобы эта грязь наконец закончилась.
Гравицикл вошел в слои аммиачного льда. Корпус затрещал. Балем прижал Юпитер к себе, закрывая своим телом.
Взрыв. Вспышка термоядерного распада топливных элементов. Их тела разметало в перегретом газе.

Глава 4. Маска скорби

Ибиру открыла глаза. Детей рядом не было. Руки были закованы в силовые наручники. Она находилась в личном тронном зале Калек. Сама Калек сидела на возвышении, качая на коленях маленькую Хинер.
— Они похожи на отца, правда? — нежно проворковала Калек. — Особенно мальчик. Такой потенциал. Думаю, я продам его сектантам Мортал Комбата. Внешность Шао Кана, помноженная на регенерацию Абрасаксов… отличный гладиатор выйдет. Или мясной раб.
Ибиру зарыдала беззвучно. Ее мир, который она пыталась построить вопреки слухам о безумии мужа, рассыпался в прах. Слухи оказались правдой. Балем падал в лаву. Ее дети стали разменной монетой.
— Оставь нас, — приказала Калек охране.
Когда двери закрылись, она подошла к Ибиру.
— Ты винишь себя? Напрасно. Балем давно мертв внутри. Он похоронил себя в день, когда впервые потянулся поцеловать свою мать (мне это Тит передал). Он просто забыл лечь в гроб вслед за ней.
В этот момент дверь с грохотом влетела внутрь.
На пороге стоял Балем. Целый. Невредимый. В идеально выглаженном костюме. Ни следа ожогов, ни механических имплантов. Только абсолютная, звенящая пустота в глазах.
— Где они? — спросил он голосом, лишенным эмоций.
Калек вскочила, загораживая собой племянницу.
— Братец! Ты выжил! Какое чудо! Я спасла твою семью от похитителей…
Балем щелкнул пальцами. Силовое поле сдавило горло Калек. Она захрипела, повиснув в воздухе.
— Где. Моя. Семья. ?!
Из тени выступила фигура. Ибиру моргнула. Это был... Тит. Тот же костюм, та же идеальная пластика движений. бессознательная Юпитер, была им бесцеремонно сброшена с плеча на пол.
Балем, точно загнанный зверь, безумно переводил свой взгляд с одного лица на другое и... отпустил Калек. Та упала мешком костей, жадно глотая воздух. Император Юпитера умоляюще смотрел на свою жену.
— Ты разочарована, что я чудовище? — спросил он Ибиру.
— Я разочарована, что я жива, — ответила Ибиру, делая шаг назад. — Я не хочу быть преградой между тобой и памятью о твоей прекрасной матери. Ты заслуживаешь обладать ею полностью. Без моего запаха. Без моих рук.
Ее щека дернулась в нервном тике.
— Возьми свой престол. Возьми свои воспоминания. А мне оставь право сгореть в них.
Она активировала скрытый заряд в своем позвоночнике.
Балем среагировал быстрее мысли. Он прыгнул, сбивая жену с ног. Взрыв разворотил мраморный пол зала, опалив спину Императора.
- НЕ ПОКИДАЙ меня, только не снова!
Когда дым рассеялся, Балем лежал на Ибиру, прикрывая ее собой. По его спине текла настоящая, красная кровь.
Он поднял голову. Посмотрел на притихшую Калек, на рыдающую Юпитер, на дымящиеся останки иллюзии. Разгром молниями прекратился, боги перестали причитать.
— Соберите пепел, — велел он. — Положите в урну. Поставьте в моей спальне.
Он встал, поднял на руки потерявшую сознание Ибиру и понес ее прочь из зала, оставляя позади запах озона, жженой плоти и невысказанной любви к женщине, которая умерла тысячи лет назад. Война интриг и крови кланов, синдиката «Черное солнце», дома Абрасаксов и воли Турнира и Старших Богов разгоралась все больше, и главным оружием в ней было коллективное безумие одной семьи.
________


#сага
18+
Эпоха Пятой Жатвы: Тень Омель
3

Запах озона, крови и перегретого металла пропитал каждый дюйм «Зари Аджина». Для Балема этот аромат всегда был запахом абсолютной власти. Но сегодня он пах поражением.
Титус лежал на палубе из живого перламутра, в груди брата зияла дыра размером с кулак Калека — рваная, обугленная по краям. Балем не использовал оружие. Он медленно вырвал сердце Титу голыми руками, пропустив через свои пальцы квантовую энергию собственного гнева, пока плоть брата не обратилась в пепел. 
— Ты думал, я буду делить ее? — прошептал Балем, опускаясь на колени перед остывающим телом. Его голос звучал спокойно, пугающе монотонно. — Мою маму? Мою землю? Ты, червь, питающийся падалью чужих интриг.
Безумие больше не плескалось на дне его зрачков. Оно затопило их целиком, превратившись в холодную, кристальную ясность. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от усталости — от отходняка. Десятилетиями он пил эликсир молодости, синтезированный из клеток землян, чтобы поддерживать иллюзию божественности. Теперь источник иссяк. По венам разливалась ледяная агония распада. Кожа под безупречным костюмом начала сереть, покрываясь сетью тонких, как паутина, морщин. Время, которое он крал у триллионов душ, пришло забрать свой долг.
Вдали, за панорамным окном мостика, полыхала Земля. Красный дождь из обломков орбитальных станций омывал континенты. Император Юпитера проиграл войну за контрольный пакет человечества своей сестре. И теперь Калек, эта сентиментальная дура, наверняка уж полетит на Землю. Она идет на производство. Прямо в жерло машины, перерабатывающей человеческие жизни в сыворотку. Она думает, что спасает людей, отдавая им планету. Наивный, жалкий эмбрион. 
Балем улыбнулся разбитыми губами. Пусть идет. Когда она запустит протокол очистки производства, когда уничтожит все резервуары с эликсиром, знать Великого Дома Энтити поймет одну простую истину: без бессмертия они — просто пыль. Галактика утонет в гражданской войне быстрее, чем Калек успеет осознать свою ошибку. Балем убивать ее не станет. Он позволит ей уничтожить саму себя.
Калек стояла посреди Цеха Регенерации. Здесь не было кричащих рабов или бряцания оружия. Только ровный, гипнотический гул биореакторов. Миллиарды человеческих тел, погруженных в янтарный гель, тихо пульсировали в унисон. Это была самая страшная симфония во Вселенной, и Калек пришла дирижировать финальным аккордом.
Она знала, что это конец. Как только главный процессор начнет каскадное расщепление ДНК для обратного синтеза планеты, энергетический всплеск будет зафиксирован всеми сканерами Юпитера. Абрасакс прилетит лично. И он не станет вести переговоры.
Но страха не было. Был лишь глухой, выворачивающий внутренности стыд. Перед глазами стояло лицо Юпитер — земной девушки, которая плакала, узнав правду о своем происхождении. Калек была единственной, кто отнесся к ней с искренней теплотой при первой встрече. Она верила, что Балем мертв, иначе никогда бы не решилась на этот шаг отчаяния.
— Начинай процедуру, — приказала Калек главному сервитору. Ее голос дрогнул.
— Госпожа, — синтетический голос машины лишен эмоций, но в нем сквозила заложенная тысячелетиями логика хищника. — Высшая знать Дома Энтити зарегистрировала несанкционированный доступ. Флагман лорда Балема приближается. Расчетное время прибытия — четыре минуты.
Калек закрыла глаза. Четыре минуты до того, как брат выжжет здесь все дотла вместе с ней.
— Запускай, — повторила она громче. — Сотри нас всех.
Гул реакторов сменился тоном, который ощущался не ушами, а костями. Процесс пошел. Где-то там, внизу, на Земле, люди впервые за тысячи лет вздохнут свободнее, даже не зная почему. Цена этой свободы сейчас измерялась жизнями тех, кто плавал в янтарном желе.
Внезапно свет в цеху мигнул. Пространство исказилось, воздух стал густым и сладким, как запах гниющих цветов. Из тени между двумя цистернами выступил человек. Высокий, облаченный в броню цвета обсидиана. Лицо скрывала маска, но Калек узнала эту сутулую, властную осанку. Шан Цзун. Древний маг, советник Великих Домов, легенда, которую считали мифом даже среди высшей аристократии.
— Как поэтично, принцесса, — его голос шелестел, словно пересыпаемый песок. — Убить своих детей, чтобы спасти чужих. Абраксас оценил бы такую иронию. Жаль, вы умрете прежде, чем увидите плоды своего благородства.
Шан Цзун щелкнул пальцами. Сервиторы замерли, их оптические сенсоры погасли. Процесс расщепления остановился на девяноста девяти процентах.
— Вы вмешиваетесь в дела королевской семьи, — выдохнула Калек, чувствуя, как невидимая петля сдавливает горло.
— Я вмешиваюсь в баланс сил, — поправил маг. — Балем сошел с ума. Твой брат Титус мертв. Каин... Каин слишком человечен, чтобы править. Вселенная нуждается в новом порядке. И мне нужен слуга, чья ненависть способна сжигать галактики.
Флагман Балема содрогнулся от удара абордажных когтей Шан Цзуна. Маг прошел сквозь щиты корабля так, будто те были сделаны из тумана.
Он нашел императора в тронном зале. Балем сидел на ступенях перед пустым креслом, прижимая к груди контейнер-холодильник. Внутри, подключенная к системам жизнеобеспечения, лежала Ибиру. Его жена. Бледная, почти прозрачная, умирающая от клеточного голода. Рядом копошились двое детей, чьи маленькие тела уже начали отказывать.
— Они забрали мой урожай, — проскрежетал Балем, поднимая на вошедшего пустой взгляд. — Моя семья умирает, колдун. Дай мне умереть вслед за ними.
Шан Цзун медленно снял маску. Под ней оказалось лицо древнего старика, испещренное рунами, которые двигались сами по себе.
— Гнев делает тебя сильным, Балем Абрасакс. Отчаяние сделает тебя вечным. Бог Абраксас требует равновесия. Сейчас ты предан всем, (хоть они все и сами прелали тебя): титулу, империи, брату, которого убил, сестре, которую ненавидишь. Преданность, разделенная на многих, равна нулю. Тебе нужна одна точка опоры.
— Ибиру, — прошептал Балем.
— Да, — кивнул Шан Цзун. — Но любви недостаточно, чтобы обмануть смерть. Нужен договор. Кровь. И отречение.
Ритуал проходил прямо на залитой кровью палубе. Шан Цзун начертил вокруг контейнера с Ибиру круг из праха Титуса, смешанного с ртутью. Балем стоял в центре, обнаженный по пояс. Его кожа стремительно старела, превращаясь в пергамент.
— Повторяй за мной, — приказал маг. — Перед лицом Пустоты и оком Абраксаса…
— Перед лицом Пустоты… — эхом отозвался император.
— …Я отсекаю притязания на престол Юпитера.
— …Отсекаю притязания…
— Я отдаю амбиции безумца тому, кто достоин править тенями.
— …Достоин править тенями…
— Моя верность принадлежит одной женщине. Моей жене. Мои дети — продолжение моей воли. Все остальные — мясо.
— …Все остальные — мясо.
Когда Балем произнес последнее слово, символы на лице Шан Цзуна вспыхнули ядовито-зеленым светом. Он полоснул ритуальным кинжалом по ладони императора. Кровь Балема упала в центр круга, но вместо того чтобы впитаться, она зависла в воздухе черной каплей. Затем раздался звук — влажный хруст разрываемой ткани реальности.
Из капли вытянулось щупальце чистой тьмы и вонзилось в стекло контейнера. Энергия смерти ударила в системы жизнеобеспечения Ибиру. Женщина закричала, выгнувшись дугой, а затем обмякла. Датчики зашкалили, показывая клиническую смерть, но спустя секунду ровно пискнули снова. Зеленоватое свечение окутало ее тело. Морщины разгладились. Дыхание выровнялось. Старость отступила, пожранная тем же проклятием, что начало жрать самого Балема. Его собственная регенерация остановилась — теперь он навсегда застынет в облике тридцатилетнего мужчины с глазами мертвеца, черпая жизненную силу напрямую из эфирного плана через жену.
Шан Цзун протянул ему руку. На ладони мага покоился маленький кристалл связи.
— Позитивная часть твоей души, та, что любила Ибиру, выкуплена, — сказал колдун. — Негативная — моя. Ты больше не император. Ты — клинок. Мой личный клинок. Мы отпразднуем твою новую жизнь. Настоящую брачную ночь, где страсть будет переплетена с древней магией, скрепляющей наш союз. Земля теперь ничья. Летим туда. Там мы подготовим сцену для возвращения истинной королевы хаоса.
Балем взял кристалл. Боль ушла. Остался только холодный, математически точный садизм. Он подошел к консоли управления флагманом. Одним нажатием кнопки он открыл шлюзы ангара, выбрасывая в открытый космос сотни членов своей знати, которые требовали отчета о гибели Титуса. Их крики затихли в вакууме за секунды.
Затем он активировал межзвездный двигатель. Корабль развернулся. Курс — третья планета желтого карлика. Земля.
На борту «Зари Аджина», в покоях, где раньше жила Юпитер, Шан Цзун готовил алтарь. Ибиру спала здоровым сном на кровати, окруженная коконом защитных чар. Дети играли у ее ног, их аулы сияли новой, хищной силой.
Маг обернулся к вошедшему Балему.
— Она сбежала, — констатировал колдун, указывая на пустующую витрину. — Твоя сестра-героиня разрушила фабрику. Юпитер Джонс исчезла вместе с наемником. Земля закрыта старыми Законами Щита. Но паника уже началась. Знати нужны ответы. Им нужен козел отпущения.
Балем медленно улыбнулся. Впервые за столетия это была настоящая, живая эмоция, не искаженная безумием, а выкованная из чистого зла.
— Пусть ищут, — сказал он. — Пусть обвинят Каина в государственной измене. Пусть казнь транслируют на всю Империю. А потом… пусть посмотрят вверх.
Он подошел к огромному иллюминатору. Впереди рос голубой шар Земли.
— Шан Цзун, — позвал Балем, не отрывая взгляда от планеты. — Ты говорил, что тебе нужен тот, кто будет править тенями. Скажи мне, что прячется в ядре Земли под этим старым Щитом? Что именно мы должны пробудить, чтобы твоя игра стоила свеч?
Колдун помолчал, глядя на то, как в глазах бывшего императора отражается атмосфера чужой, мятежной планеты.
— То, — ответил наконец Шан Цзун, и в его шепоте послышался гул миллиардов погребенных заживо душ, — чье имя последний раз произносили еще до постройки пирамид. То, ради чего Абрасаксы когда-то сожгли старую Родину. И когда оно проснется, твой гнев покажется легким ветерком перед бурей. А ваша брачная ночь, Балем, станет лишь прелюдией к концу времен.
Экран внешнего обзора моргнул, фиксируя вход в атмосферу.
_____


Эпоха Пятой Жатвы: Тень Омель
4
+18!

Пролог. Цена бессмертия

Юпитер, Облачный Город. Шпили из живого хрусталя пронзали аммиачные бури, но даже они вдруг и наконец дрожали. Балем Абрасакс стоял у панорамного окна своих покоев, глядя на планету, которая принадлежала ему по праву рождения и реинкарнации. Его кожа приобрела нездоровый перламутровый оттенок — побочный эффект сыворотки молодости, в которой он купался, в прямом и в переносном смысле.. 
В углу огромной кровати, под шелковыми одеялами, едва слышно дышала его жена. Ибиру. Идеальная копия, созданная лучшими генетиками Династии, но лишенная души оригинала. Испытания, через которые она прошла во время прошлых интриг семьи Абрасаксов, выжгли ее изнутри. То ли от кривой магии Кодуна Турнира, то ли от осознания всего былого, была она теперь почти живым трупом, поддерживаемым лишь волей Балема.
— Ты обещал мне вечность, — прошептала она однажды, когда могла говорить. Теперь же только хриплые вдохи нарушали тишину.
Балем обернулся. В отражении стекла его зрачки вытянулись вертикальными щелками, а сквозь воротник дорогого камзола пробивались жесткие роговые пластины — гребень крокодила формировался вдоль позвоночника. Сыворотка давала молодость плоти, но забирала человечность. И возможность иметь наследников. Его семя стало ядом, убивающим плод еще в утробе. Линия Абрасаксов обрывалась на нем, если не найти другой путь.
Экран связи вспыхнул красным. Советник. Его лицо было бледным, глаза полны ужаса.
— Мой Император, — голос сорвался. — Они здесь. Все трое. Сын Горо требует крови за отца. Мать Джаббы Хатта привела флот контрабандистов, чтобы забрать Землю как компенсацию долга. А Рейден… Рейден расколол небо над Чикаго молниями. Он ищет тебя, чтобы судить окончательно, от имени Старших Богов.
Балем сжал кулак. Хрусталь шпилей снаружи пошел трещинами.
— Уводите детей, — приказал он.
— Поздно, мой Император. Предатели уже в детской башне. Те, кто служил Титу и Калеку. Они пришли за местью.
Связь оборвалась криком. Балем остался один. Его империя рушилась, любимая умирала, а дети были мертвы или умирали прямо сейчас. Безумие, копившееся годами, наконец нашло выход. Он упал на колени перед алтарем из черного обсидиана, который прятал в тайной комнате.
— Услышь меня! — взревел он, вскрывая себе запястье кинжалом. Кровь падала на камень, шипела и испарялась. — Я отдал тебе Титуса и Калек! Я скормил тебе династию моей "земной" сестрицы! Приди! Спаси ту, что осталась! Или забери мою душу взамен!
Воздух в комнате загустел. Запах озона смешался со сладковатым ароматом гниющих лилий. Пространство исказилось, и из теней шагнуло существо. Гуманоидный силуэт, черная, поглощающая свет кожа. Но вместо рук — крылья, покрытые переливающимися красными перьями хвоста и предплечий. Голова черного петуха с рубиновым гребнем. Абраксас. Повелитель Хаоса и Бесконечности.
— Ты призвал бога луны языком змей, Балем Абрасакс, — пророкотал он голосом, похожим на треск ледника. — Что ты готов отдать за свою слабость?
— Всё, — выдохнул Балем. — Начни жатву. Выжги их всех. Сделай Юпитер моим саркофагом и троном одновременно.
Абраксас улыбнулся клювом. За спиной Балема развернулась тень портала.

Глава 1. Совет Четырех

Земля казалась жалкой песчинкой на фоне орбитальной станции Сената. Падмэ Амидала, ныне посол Набу и доверенное лицо Канцлера Палпатина, стояла в круглом зале переговоров. Напротив нее сидели те, кого Балем считал своими главными кошмарами.
Принц Коул, сын Горо. Массивный, четырехрукий, закованный в броню из костей Внешнего Мира. Его челюсти непрестанно двигались, пережевывая жуков-наркоторговцев.
— Земля принадлежит Внешнему Миру, — прорычал он. — Ваш канцлер допустил ошибку, оставив этот сектор без присмотра. Балем убил моего отца. Я заберу его голову, а Землю оставлю Шао Кану.
Сибил, мать Джаббы Хатта. Огромный слизистый мешок плоти, утопающий в бассейне с питательной жидкостью. Рядом с ней парили дроиды-переводчики.
— Долг Дома Абрасаксов перед хаттами исчисляется жизнями целых систем, — проскрипел переводчик. — Мы возьмем Землю. Это справедливо.
Рейден молчал. Бог Грома сидел неподвижно, сжимая посох. От него исходило низкое гудение статики.
— Если Абраксас ступит на почву этой реальности, границы и Земли, и миров рухнут, — произнес он. — Ваша политика, сенатор Амидала, станет пеплом вместе с вами.
Двери зала разъехались. На пороге стояла сама Юпитер Джонс. Обычная девушка с той самой планетв, на которую все присутствующие точили зубы, ставшая Королевой Вселенной. Уставшая, осунувшаяся, но сохранившая стальной стержень.
— Вы все сошли с ума, — сказала она, проходя в центр. — Балем — чудовище, это правда. Но то, что вы привели сюда свои армии, уничтожит миллиарды. Есть закон Межгалактического Содружества. Тюрьма «Килн». Самая глубокая дыра во вселенной. Давайте просто посадим его туда.
Падмэ вздохнула. Она видела записи того, что случилось с Калек. Видела, как Балем плакал над телом брата.
— Закон не работает, когда боги начинают войну, Юпитер. Я лечу к нему, не ради него. Ради той женщины внизу. Она умирает. И ради миллиардов людей, которых сожрет хаос, если мы не договоримся.
Она активировала голопроектор. Появилось изображение жены Балема.
— Она — клон. Но она чувствует боль так же, как настоящая Ибиру. Балем сломлен. Если мы дадим ему иллюзию спасения для нее, он подпишет любые бумаги о передаче прав на Землю.
— Это сделка с дьяволом, сенатор Амидала, — тихо сказал бог грома.
— Нет, мастер Рейден. Это отвлекающая анестезия для психопата, пока мы будем ампутировать его власть, — отрезала она.

Глава 2. Анатомия безумия

Падмэ прибыла на Юпитер одна. Флот Корусканта висел на границе системы, готовый вмешаться. Балем встретил ее в медицинском отсеке. Он выглядел ужасно: желтые вертикальные зрачки, чешуя, проступающая на скулах, дерганые движения.
— Где тот чернокнижник-шарлатан? — прохрипел он вместо приветствия.
— Он больше не служит тебе, Балем. Ибиру живет уже многие сотни лет. Это клон. И сейчас она постарела, пусть и не на вид... Она при смерти, потому что твоя любовь высасывает из нее жизнь быстрее, чем болезнь.
Он ударил рукой по операционному столу. Металл смялся.
— Спаси ее. Используй свои техники. Я все еще помню наш танец, твои глаза и наше примирение. Помню твою доброту. Умоляю.
Падмэ сняла капюшон. В ее глазах плескалось сострадание, которое политик давно научился имитировать, но сейчас оно было настоящим.
— Ложись на пол. Лицом вниз. Руки за спину.
Балем замер, а затем медленно опустился. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться магии разума, помноженной на авторитет Королевы.
— Сон, — приказала она. — Глубокий целительный транс. Ты будешь охранять ее покой своим отсутствием сознания.
Пока Балем лежал в трансе, Падмэ работала. Сопровождающий ее магистр Йода использовал Силу, чтобы стабилизировать клетки клона, остановить распад тканей. Женщина на кровати открыла глаза — впервые за месяцы взгляд стал осознанным.
— Кто вы? — прошептала она.
— Друг, — ответила Падмэ. — Постарайтесь выжить до нашего возвращения.
Но вернувшись в тронный зал, Амидала поняла, что опоздала. Экран внешней связи транслировал бойню. Дети Балема, юные Абрасаксы, висящие на пиках во дворе дворца. Их убийцы — фанатики культа Тита — передавали сообщение:
«Мы очистили кровь. Жатва должна быть абсолютной».
Балем очнулся от криков. Он увидел экран. Транс спал, но разум вернулся. Он издал звук, который не могло издать человеческое горло — рев раненого зверя, переходящий в ультразвук.
Его рука легла на пульт управления жатвой.
— Раз они хотят крови… — его голос изменился, став глубже, вибрируя на частотах, разрушающих стекло. — …они получат океан.
Он вдавил рычаг. Орбитальные комбайны перестроились. Вместо сбора элитных особей для эликсира, они начали перерабатывать атмосферу нижних слоев, выпуская ядовитый газ и вызывая тектонические сдвиги. Юпитер начал пожирать сам себя.

Глава 3. Петух против Громовержца

Небо над дворцом Абрасаксов перестало существовать. Там, где должны были быть звезды, зияла пульсирующая рана. Из нее вышел Абраксас. Его красные перья сочились черной кровью убитых звезд.
Навстречу ему спустился Рейден. Молнии окутывали его фигуру, превращая бога в ходячую шаровую молнию.
— Ты не имеешь права касаться этого мира, Пернатый! — громыхнул Рейден.
— Этот мир пожертвовал мне своего короля, глупец, — щелкнул клювом Абраксас. — Посмотри на него. Разве это человек? Это идеальный сосуд.
Балем стоял на балконе. Его спина окончательно превратилась в костяной панцирь, ноги подогнулись, принимая более приземистую, хищную форму. Он смотрел на битву своих богов стеклянными глазами. Он понимал, что Абраксас сражается не за него. Он сражается за право выпить эту реальность.
— Довольно! — Балем поднял руки. Энергия жатвы, энергия разрушения планет, потекла в него. — Мой бог! Моя душа недостаточно хороша?! Возьми тело врага!
Балем прыгнул с балкона, используя гравитационные ранцы не для замедления падения, а для ускорения. Он вонзил свой клинок, теперь выросший прямо из кости его предплечья, в бок Рейдена.
Громовержец пошатнулся. Боль человека дала Абраксу брешь в защите бога. Черный петух ринулся вперед, его когти впились в шею Рейдена.
— Балем, остановись! — кричала снизу Юпитер, прорываясь сквозь охрану. — Ты станешь им!
Но было поздно. Абраксас оттолкнул обмякшее тело Рейдена (бог успел телепортироваться в последнюю секунду) и посмотрел на своего почитателя.
— Хорошо послужил, — прошелестел он. — Продолжай.

Глава 4. Паутина Палпатина

Ибиру рыдала, стоя на коленях перед темницей, где держали жену Балема.
— Это я навела их! — кричала она. — Я думала, Сенат поможет! Я виновата в смерти детей! В твоем горе... Убей меня, Балем! Прошу!
Он, чей гребень теперь торчал поверх разорванного камзола, подошел к ней. В его руке был шприц с парализатором.
— Ты никуда не уйдешь, Ибиру, — спокойно сказал он. — Твоя смерть ничего не исправит. А вот твоя жизнь… Твои знания протоколов Сената. Ты останешься здесь. Моей пленницей. Моим гарантом того, что твой драгоценный Палпатин будет играть по моим правилам.
Падмэ наблюдала за этим через скрытые камеры медицинского отсека. Она чувствовала холод в Силе.
Позже, в защищенном канале связи с Корускантом, она докладывала:
— Он мутирует, Ваше Величество. Физически. Контроль над ним утрачен.
Изображение Палпатина на экране оставалось бесстрастным.
— Темная сторона сильна в нем, сенатор. Не страх. Не гнев. Холодное, расчетливое принятие монстра внутри. Привезите его ко мне. Остальных оставьте вариться в собственном соку на Юпитере. Он станет моим учеником. Дарт Крайт. Звучит подходяще.

Глава 5. Чемпион и вдова

Шао Кан прибыл лично. Его огромный боевой корабль затмил солнце Юпитера. Император Внешнего Мира вошел в тронный зал без приглашения. Абраксас отступил в тень, признавая силу равного.
— Ты выглядишь как ящерица, которой прищемили хвост, Балем, — прогремел Кан. — Но ты все еще чемпион турнира. А чемпионы не умирают в постелях. И не женятся на слезах.
Рядом с Каном стояла женщина. Найтвулф. Чемпионка текущего круга. Идеальное создание войны, смертоносное и прекрасное.
— Она станет твоей императрицей, — объявил Шао Кан. — Объединив наши династии, мы получим контроль над спайсом Арракиса, магией Старших Богов и бессмертием Абрасаксов. Вместе мы заставим Короля Червей ползать у наших ног.
Балем посмотрел на Найтвулф. Затем перевел взгляд на экраны, где в медкапсуле лежала клон Титы.
— Я согласен, — кивнул он.
Брачная ночь проходила в покоях, украшенных трофеями Внешнего Мира. Найтвулф была покорна силе Императора. Но когда она прикоснулась к его покрытой чешуей груди, Балем закрыл глаза.
В темноте его разума, освещенной лишь красным светом глаз Абраксаса, на месте Найтвулф была Ибиру. Связанная. Беспомощная. Молящая.
Балем схватил чемпионку за горло. Его сила, усиленная даром бога-хаоса, подняла женщину в воздух.
— Неправильное лицо, — прошипел он.
Хруст позвонков прозвучал сухо. Он швырнул тело чемпионки в открытый портал, ведущий прямо в измерение Абраксаса.
— Прими дар, Отец! — возопил Балем. — Плоть чемпиона в обмен на нерушимость клятвы!
Портал содрогнулся, поглотив жертву, и схлопнулся. Красные перья Абраксаса на мгновение стали цвета свежей крови в знак одобрения.

Эпилог. Сад камней

Балем сидел на полу медицинского отсека. Рядом, на низкой кушетке, обложенная теплыми камнями для регуляции температуры тела (ее метаболизм теперь требовал тепла), спала Ибиру. Он наложил на нее печать рабства, но сделал ее максимально комфортной. Лучшие врачи, лучшая еда, защита от любых врагов. Она ненавидела его, но была жива.
Сам Балем провел рукой по своему лицу. Кожа окончательно ороговела. Из лопаток росли рудиментарные кожистые крылья. Он больше не мог дышать нормальной атмосферой — фильтры костюма постоянно насыщали воздух метаном.
Абраксас сидел на спинке его кресла, чистя клювом кроваво-красное перо.
— Ты теряешь форму, смертный, — заметил бог. — Скоро ты не сможешь дать потомства вовсе.
— Мне не нужно потомство, — ответил Балем, глядя на датчики жизнедеятельности клона Титы. — Мне нужна только она. И этот мир. Пусть приходят Рейдены, пусть приходят ханы. Юпитер — моя крепость. И мы встретим их здесь. До конца.
За бронированным стеклом бушевала аммиачная буря, навсегда похоронившая надежду Балема Абрасакса на нормальную жизнь, оставив лишь холодный блеск чешуи и бесконечную пустоту власти.
____


#сага
Эпоха Пятой Жатвы: Тень Омель
5
Глава 1. Симфония распада
(!Высокий уровень 18 +!)

Юпитер больше не был планетой-газовым гигантом. После того как Королева Вселенной перекроила его орбиту и спустила на поверхность циклопические мануфактуры Дома Абрасакс, он стал похож на гноящуюся язву. Атмосфера из аммиака и метана смешалась с пеплом сожженных миров.
В Тронном Зале, подвешенном над океаном жидкого металлического водорода, пахло озоном и гниющей плотью. Балем Абрасакс все стоял перед панорамным окном. Его лицо, восстановленное до идеальных аристократических черт после падения в бездну, искажала судорога. Он провел пальцами по стеклу. Сыворотка вечной молодости текла по его венам, но она требовала платы — жизней миллиардов. Раньше это были только люди Земли. Теперь формула мутировала.
— Они отказываются от инъекций, Ваше Величество, — советник склонился в глубоком поклоне. Его чешуйчатая кожа приобрела болезненный серо-зеленый оттенок. — Рептилоиды моей касты... Мы начинаем терять рассудок. Без сыворотки мы стареем за часы. Наши дети высыхают прямо в коконах.
Балем медленно повернулся. В глубине его зрачков плескалось безумие, приправленное чем-то древним и маслянистым.
— Значит, они станут топливом, — голос Балема звучал шелестом пересыпающегося песка. — Измени протоколы переработки. Если мои слуги не могут служить мне живыми, пусть послужат мертвыми. Экстрагируй их спинномозговую жидкость для стабилизации сплава. Мне нужен новый саркофаг для нее.
Несчастный задрожал, пряча глаза. Он знал, что «она» — это призрак, химера, сотканная из горя Балема. Но перечить было нельзя. Когда хозяин вышел, рептилоид прижал ладонь к инъектору на шее. Запасы кончались. Боль была невыносимой.

Глава 2. Песчаный шторм и Темная Сторона

На другом конце галактики, в кабине крестокрыла, Энакин Скайуокер дышал ровно и глубоко. Рядом мерцала голограмма Падме.
— Энакин, Сенат требует дипломатического решения. Юпитер — это юрисдикция Корпорации Миров. Если ты атакуешь...
— Я чувствую его, Падме, — перебил Скайуокер, стискивая штурвал. — Там, внизу. Та же пустота, что навещает меня во сне. Это он направил ту тварь в Храм. Тот шепот, который заставил падаванов резать друг друга. Это Балем.
Его истребитель вошел в верхние слои атмосферы. Навстречу им поднялись корабли охраны Абрасаксов — изящные черные иглы. Но они рассыпались в пыль, даже не успев открыть огонь. Из облаков жидкого металла вырвалось нечто иное.
Это были черви Арракиса. Король Червей, Шаи-Хулуд, песчаное божество Дюны, ощутил присутствие Балема. Спайс меланж, которым тот пытался заменить человеческие жизни в своей сыворотке, оскорблял саму ткань вселенной. Связанные ментальным полем со своим прародителем, гигантские песчаные суда обрушились на орбитальные верфи. Их пасти перемалывали дюрасталь так же легко, как песок.
— Что это?! — закричал навигационный дроид R2-D2 писком.
— Это возмездие песков, — прошептал Энакин, наблюдая, как червь заглатывает флагманский крейсер королевы Юпитер. — Он привел сюда весь космос.

Дворец Шао Кана. Внешний Мир.

Гром рычал, сжимая огромный молот. Китана стояла рядом, ее прекрасное лицо исказилось гневом.
— Он посмел отдать Найтвулф этим космическим слизням! — прошипела принцесса. — Чемпионка Земного Царства, наша собственность, стала игрушкой для Абраса, а ведь ее отдавали честным браком как залог верности нам...
— Она стала богиней, — пророкотал Рохан, четырехрукий шокан. — И привела своих демонов.
Из разломов реальности во Внешнем Мире хлынули создания Абраксаса. Они не имели формы. То они выглядели как крылатые змеи с лицами младенцев, то как нагромождения ржавых хирургических инструментов, скрепленных пульсирующей черной кровью. Демоны пришли не завоевывать. Они пришли защищать святыню своего бога. Балем пожертвовал ему «чемпионку», чтобы получить доступ к порталам между мирами, а затем магия Шан Цзуна (тот, просмаковав все интриги, исчез будто, затаившись в своем измерении) останки вернули обратно, осквернив алтарь Внешнего Мира.
Мечи эденийцев звенели о костяные косы демонов. Кровь заливала фиолетовые небеса.

Глава 3. Алхимия Бездны

Юпитер Джонс стояла посреди лаборатории, окруженная голопроекциями ДНК. Ее волосы были растрепаны, комбинезон покрыт копотью.
— Балем, послушай! — она активировала личный канал. — У Республики есть синтезатор стабильных элементов. Тебе больше не нужно убивать людей. Вот формула катализатора. Он заменит человеческий геном в твоей сыворотке. Ты станешь неуязвим без жертв. Останови Жатву!
В ответ раздался смех, от которого завибрировали переборки.
— Неуязвим? — тот сидел в полумраке своих покоев. На коленях у него лежало тело женщины. Лица почти не видно под слоем бинтов и трубок жизнеобеспечения. — Мне недостаточно быть неуязвимым, Странница. Мне нужна вечность. Моя мать подарила мне жизнь. Я верну ее оттуда навсегда.
Он нажал кнопку. По всему Юпитеру, по всем колониям Домов Абрасакс прошел приказ. Инъекторы впрыснули новую дозу модифицированной сыворотки в кровь простых рабочих. Тех, кто еще оставался человеком. Тех, кто платил налоги ради спасения своих семей.
Их кости начали удлиняться, черепа — деформироваться, принимая угловатые, хищные черты. Кожа покрылась хитиновыми пластинами.
Армия Балема перестала быть элитой. Она стала роем. Миллиарды бывших бюргеров, фермеров и детей превратились в слепо преданных инсектоидов, жаждущих лишь одного — команды хозяина.
Республика содрогнулась. Война пришла в каждый дом. Сам он вернул, как по волшебству, свой красивый облик юноши, словно эликсир переложил его проклятье на других.

Глава 4. Красная нить

Энакин посадил корабль в ангаре главной цитадели. Огонь пожирал шпили. В воздухе пахло озоном и жареным мясом.
Падме бежала за ним по коридору.
— Энакин, стой! Мы можем вытащить тебя отсюда! Джедаи уже высаживаются!
Он резко обернулся. Его глаза горели золотом.
— Джедаи боятся моих снов. А я видел конец. Балем прячется за тенями. Но там, где тени, всегда есть те, кто их отбрасывает.
Он нашел Ибиру в личном зверинце Балема. Девушка билась в конвульсиях у пустой клетки нексу. Запасы сыворотки иссякли окончательно. Ее позвоночник хрустел, выворачиваясь наружу острыми шипами.
Энакин занес световой меч.
— Передай своему мужу, что смерть найдет его через память.
Клинок синего цвета пронзил грудь несчастной. Ибиру осыпалась почти пеплом.

Глава 5. Дар Палпатина

В кабинете Верховного Канцлера тускло горел красный аварийный свет. Дарт Сидиус чувствовал, как трещит сама реальность. Хаос на Юпитере был идеальным прикрытием.
Сенатор от Альдераана Бейл Органа кричал по голосвязи:
— Канцлер! Флот Балема уничтожает систему Центавра! Его новые солдаты неудержимы!
Сидиус сложил пальцы домиком.
— Успокойтесь, сенатор. Герцог Абрасакс сам себя погубит. Он тратит триллионы кредитов на древних некромантов секторов Абраксаса. Пусть джедаи летят туда тушить пожар. Пока они смотрят на восток, Республика потеряет бдительность на западе.
Он прервал связь и улыбнулся зеркалу. Отражение скалилось желтыми клыками. Энакин будет готов гораздо раньше, чем думает Совет.

Глава 6. Воскрешение 

Балем стоял в центре Великого Резонатора. Это была сфера из черного стекла, заполненная питательным раствором. Внутри плавали два тела.
Первое принадлежало Ибиру. Красавица умерла насильственной смертью, ее жизненная сила была поймана силовыми ловушками до того, как душа ушла в Силу.
Второе — Омель. Его мать. Та, чье убийство преследовало его веками.
- ЭНАКИН, БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!!! - вопль обезумевшего от горя был слышен, казалось, даже в храме джедаев (он видел запись с камер наблюдения, пока отвлекся на заварушку с бастующими рептилоидами против своих)
- Прости, Ибиру... Прости, мама... У меня не осталось выбора!..
Некроманты Абраксаса — существа, похожие на ожившие терновые кусты с глазами-сверхновыми — водили руками над сферой. Они читали молитвы на языке, предшествовавшем звездам, и явились к нему по первому зову.
— Смесь должна быть идеальной, — прохрипел главный жрец. — Эссенция Пряности свяжет душу. Ген тогрутты даст ей дыхание. Плоть шокана удержит форму. Но нужна искра. Первородная боль.
Балем подошел к резервуару. Он полоснул ритуальным кинжалом по своей ладони. По ладони Ибиру (это то немногое, что еще было у нее целым). Капли крови упали в раствор. 
— Возьми ее часть, — приказал он. — Смешай. Я не нарушу клятву верности, хоть и недоглядел ее смерть - он задумчиво смотрел на труд колдунов, на поиски и оплату которых потратил большую часть капитала. Клон Падмэ вспыхнул вдруг, не оставив и пылинки. - Верни ее мне, используя грех моего врага.
Жрецы запели громче. Раствор почернел, превратившись в вязкую нефть. Окропленное тело Омель зашевелилось. 
Затем внутри сферы вспыхнул свет.
Фигура дернулась. Грудная клетка раскрылась, выпуская облако пара.
Она открыла глаза.
Они были голубыми, как лед Сатурна, и абсолютно невинными, как у младенца.как при жизни. Лицо сочетало в себе благородную линию челюсти Ибиру и мягкие черты Омель. На ней было то самое платье, в котором она выходила замуж.
Омель-Абра-Ибиру сделала шаг сквозь стекло, которое рассыпалось алмазной крошкой. Она посмотрела на Балема.
— Балем... — тихонько произнесла она голосом, в котором сливались материнская нежность и робость невесты.
Безумие Балема достигло абсолюта. Но он наконец познал его снова в положительном смысле, он буквально рухнул на колени, плача от счастья.
Юпитер Джонс за генетической ненадобностью умерла, как только открыла глаза воскресшая мать Императора Юпитера во плоти (такова была цена связи с его божеством).

Глава 7. Брачный пир хаоса

- Мама, как я долго я ждал этого дня! - прошептал он и, крепко заключив в объятия, впервые попробовал ее губы на вкус своими... и застонал: они были самыми прекрасными и желанными, самыми нежными, по-прежнему, хоть и были копией губ Падмэ или Ибиру. К Абраксасу всякие там "репликанты"! Больше он не повторит этих ошибок, более его не обманет сходство, его любимая Омель - неповторима! И отныне и НАВЕК (как, в глубине сердца, и всегда) будет единственной, кого он будет касаться. Он одним движением почти сдернул с себя буквально все домашнее облачение и взял руки возлюбленной в свои, водя ими по своему торсу.
- Смотри, Омель! - он, после всего, что произошло и чуаствовал к ней, не решался больше обращаться к ней как к родительнице. - Я совсем не изменился... Потрогай, не бойся!
Юная красавица послушно и робко поводила пальчиком по его плечам. Он возбужденно дрожал и в нетерпении обхватил ее шейку, играя с ее волосами, незаметно развязывая ей платье. 
- Абраксас меня возьми, ты самое прекрасное создание во всех этих мирах!.. Я больше никому не позволю нас разлучить! - шептал он ей, зайдя ей за спину, поймав падающую ткань на уровне груди и с замиранием медленно опуская ниже, опускаясь вместе с ней, - Никогда! - выдохнул он и с жаром медленно заводил языком по пояснице - месту считавшемуся сплетением чувственности на Юпитере. Омель не удержалась от вскрика. Балем прошелся по поясу губами и поднялся выше. Он с элегическим трепетом прошелся по ее животику (помнил его округлым, и мечтал там увидеть своего ребёнка) и вернулся к шее и губам. Как же его сводят с ума ее чуть припухлые, как и у него, приоткрытые губы!.. 
А где-то под ними разворачивался филиал ада. Энакин Скайуокер, ставший проводником чистой ярости, прорубался сквозь ряды новообращенных рептилоидов-инсектоидов. Каждый взмах его синего клинка высвобождал энергию, которая подпитывала темную сущность самого Балема. Король Червей Дюны пробивался к мантии планеты, отравляя ядро чужеродной биомассой. Демоны Абраксаса танцевали среди обломков крейсеров Республики, пожирая души чемпионов Рейдена. Балем смотрел в глаза своей жены. В них отражался если не гибнущий, то очень непонятный и жуткий новый мир. 
Где-то далеко, в своем кресле, Верховный Канцлер Палпатин тихо рассмеялся. План сработал идеально. Мальчик созрел, а галактика получила нового, бесконечно более страшного, хоть и местечкового Императора, чья любовь была страшнее любой звезды смерти.
Балем обнял Омель, прижимая ее к груди, чувствуя, как бьется ее сердце в унисон с его собственным. 
Вселенная могла рушиться, могла менять сам хаос и пересекать миры... Ему было плевать. Он наконец-то снова обрел свою любимую.