писанинки :)

[GazeRo888]

Откровение в отражении
+18
#байка
(С признательностью *Тоха Ха, Слава Ветер и Наки Кинг)

Один парень... (возможно, даже тот, что сейчас читает эту байку)... приходит к своему зеркалу каждое утро, чтобы проверить, не осунулось ли лицо после ночи, почистить зубы, возможно, еще побриться, все это - с телефоном в руке, как это сейчас часто бывает. Но он лишь однажды заметил, как... У его отражения экран смартфона сиял, хотя оригинал выключил его. Большой палец копии механически свайпнул сам собой ленту (настоящий парень, затаив дыхание, наблюдал): горящий автомобиль, рекламный ролик кроссовок, чей-то идеальный завтрак, политический скандал. Отражение зевнуло.
За гранью стекла зеркала, из гнезда для зарядки в этот миг медленно, высунулась первая антенна — мутная, призрачная, похожая на сгусток застывшего сигаретного дыма. Она пульсировала в такт вибрации смартфона. Вторая полезла прямо из глазка фронтальной камеры, раздвигая радужку его отражения холодным стеклянным жалом. Они потянулись, словно змеи, к глазам двойника наблюдавшего, словно обнюхивая, а затем впились в них. 
Началась закачка. Отражение ничего не почувствовало и не заметило, оно не видело их, увлеченно погружаясь в бесконечные лабиринты открытых соцсетей, лент новостей, игр, сериалов и от этого... Сами собой в рот ему попадали полупрозрачные капсулы. Они глотались незаметно, быстро, без вкуса и объема, без меры.
Вместе с очередной порцией новостного шума проскользнула таблетка жадности: ее прозрачную оболочку заполнял золотой порошок, в котором извивались слепленные из пара белые ленточные черви. Следом пошла похоть — гладкий шар, похожий на трюфель, начиненный мелким жемчугом из замаскированного под шоколад яда; он таял на языке отражения, оставляя химический ожог. Гнев провалился в горло колючим комком — россыпью мелких-мелких осколков стекла и ржавого железа, которые царапали пищевод при каждом вдохе. Зависть стекала по подбородку черной, тягучей вязью с кровавым оттенком, разъедающей кожу вокруг губ. Тщеславие рассыпалось хаотичным коллажем: измельченные абсурдные кусочки чужих слов и картинок перемешались в горле в бессмысленную кашу. Гордость встала поперек гортани крошечными пластинками кривых зеркал, искажая кадык. А уныние просто заполнило оставшиеся пустоты серой солью с дождевой грязной воды, оседая тяжелым пеплом на дне желудка.
Наглотавшись, отражение замерло. Его глаза выцвели до матового стекла. Суставы щелкнули, вставая в пазы. Пальцы разжались, роняя смартфон на ковер с глухим стуком, который тут же поглотила ватная тишина. Теперь это был неподвижный манекен, глянцевая марионетка. Ее губы дрогнули и начали транслировать заглоченное: манекен произнес рекламный слоган кроссовок, потом скопировал истеричный смех актрисы из сериала, затем его плечи дернулись, имитируя жест политика со скандального фото. Он жил чужой жизнью, переваривал слепки средоточия пороков, выдавая их наружу ровным синтетическим голосом.
Парень смотрел на это, не смея и дыхнуть, пока кончик антенны все еще торчал из невидимого порта в глазу манекена. И вдруг она резко дернулась. Отражение потеряло равновесие. Вместо того чтобы упасть вперед, на парня, оно сделало шаг назад. Прямо в зеркало. 
Стекло пошло волнами, принимая его. Манекен ступил в собственную грудь, та расступилась, открывая уходящую вглубь бесконечную перспективу преломлений. Там, в холодной глубине зазеркалья, стояли тысячи других таких же пластиковых фигур. Увидев новоприбывшего, они синхронно повернули свои мертвые головы. Манекен побежал прочь от переднего стекла, растворяясь в этом коридоре копий, множась и ускоряясь, пока самый дальний силуэт не споткнулся о край рамы. Зазеркальный мир сложился гармошкой, брызнув внутрь комнаты ливнем битого стекла. 
Парень не мог больше на это смотреть, отбросив телефон и отпрыгнул от туалетного столика, тяжело дыша. Сердце билось где-то в горле. Нужно было закрыть окно, вдохнуть уличного воздуха, проветрить страшные картины, забыть. Он бросился к окну, выходящему на оживленный проспект, и рванул пластиковую раму на себя.
За стеклом была абсолютная пустота. Не туман, не ночь, не снег — именно отсутствие всего. Серая, плотная, поглощающая любой звук стена. Ни гула машин, ни ветра, ни далекой сирены скорой. Только тишина. Такая же тяжелая, ватная и оглушающая, какая стояла в комнате мгновение назад. Такие же, какие были перед тем, как его отражение приняло первую таблетку из золотого порошка с червями. А потом - когда закончило принимать их все...

[GazeRo888]

#сценка
Битва живота

(Действующие лица:
Тор — бог грома, уверен, что все проблемы решаются... ударом молота и кружкой эля.
Локи — трикстер, носит на голове рогатый шлем-корону, который... славится самовлюбленностью.
Мьёльнир — молот Тора. Немногословный, но тяжелый
Один — Всеотец. Зашел в то же место, ведь... в Асгарде опять отключили вай-фай.
Инфаркт — случайное камео :)
(Место сценки представляет собой интерьер корейского филиала ресторана «Кухня Суртра». На столе горит кастрюля с огнем))

Тор: (стучит кулаком по столу так, что подпрыгивает кимчи, еще булькающее пузырьками размером с Землю и покрывающее все таким туманом пара, что вытяжка сломалась) Спорим, Локи! Я могу съесть больше огня, чем ты! Мой желудок закалён молниями!
Локи: Огня? Брат мой, гром тебе слух отбил, ты слышишь себя? Что ты там можешь съесть - угольки из костра?.. А вот я поглощу Суть Пламени! Я искусснее всех в Асгарде в привороте Магии Огня! Но для прeлюдии этого танго с огоньком... Закажу всё меню категории «Вулканический Трындец».
Тор: Э, ты мухлюешь! ТЫ...- Любитель полапать ту мидгардскую чернобровую беловолоску! Мне - два ведра соуса кочхуджан, суп, в котором плавится титан, пулькоги, маринованное в напалме, и салат из призрачного перца! Пусть Хельхейм содрогнется от моего жаркого уплетания! Официант! 
Официант: У нас это называется самгёпсаль и юккэджан… И фирменное принести?
Тор: Два! Одно - мне на один зуб, другое - в качестве подарка из жалости проигравшему - вон этой наглой рыжей накрашенной мосе!
(Начинается пир. Тор заглатывает стейк, на котором еще искрятся огненные угольки, прямо с раскаленной сковороды, не жуя.)
Тор: Ха! Слабо! Это даже не хабанеро, это жалкий болгарский перчик! Давай острее!
Локи: (хитро щурится, аккуратно чуть лизнув маринованный чили, поглядывая на свой шлем) Погоди, брат. Прежде чем ты сожжешь себе вкусовые рецепторы до самого Муспельхейма, ответь: почему твой Мьёльнир никогда не ржавеет?
Тор: Потому что он крутой!.. А-ну, стоять! Уйми свои рога, Локи! Шлем - фу! А ты че ухмыляешься?! Дрессируй свою чертовщину сам! Защищай честь Всеотца!
(Локи театрально падает на пол и начинает бороться со своим собственным шлемом-короной, которым он только что потыкал в молот Тора. Шлем бьет его рогами.)
Шлем (в руках Локи): Дзынь-дзынь!
Локи: Предатель! Как ты мог забрызгать все нам салатом с 888 сортами чеснока?!
Тор (тоже бьет несчастную корону кружкой и молотом, пританцовывая с набитыми до отказа щеками (он давится с аппетитом чипсами с хреном): Получай, изменник! За Одина! За правильную смесь аджики с горчицей! Брат, держи его, я прикрою деморализацией.
(Тор вскакивает, хватает стул и начинает усердно и долго мутузить им пустое место, возле Локи, который продолжает душить мило и смешно собственный головной убор. Пока Тор увлеченно проводит рестлинг-бросок психологической атаки...Шлема! Локи незаметно выливает концентрат соуса призрачного перца в кружку брата вместо пива.)
Локи: Сдавайся, рогатая дрянь (ты - лишь мой головной убор)! Что ты возомнила о себе!?
Тор: (запыхавшись, возвращается за стол) Фух. Победил. Где мое пиво? Этот бой пробудил во мне жажду, достойную девяти миров.
(Тор залпом осушает огромную кружку. В ресторане гаснет свет. Из ушей Тора валит пар. Его лицо становится цвета вареного рака, решившего стать помидором.)
Тор: (хрипло) Ы-ы-ы… Боржомиии!!! Во имя Фарбаути…
Локи (хихикая одной бровью): Вот она, истинная мощь етунов! Закусывай, Торчик, закусывай! (может, вассаби?)
Тор: (хватается за сердце, глаза закатываются) Нет… Локи… Я должен сказать… Жри сам все это это палево… 
Локи: Что-что, брат? Просишь позвать папеньку?
Тор: (окосело обнимает Мьёльнир, лежащий на соседнем стуле) Уйди... Я не все сказал! Мьёльнир… Мой верный, тяжелый друг… Прости меня. Я был плохим хозяином. Я оставлял тебя под дождем молний. Я бил тобой йотунов по морде, хотя мы оба знаем — ты внутри очень ранимый… Я люблю тебя. Не как оружие. И даже больше, чем брата!.. Выходи за меня! У твоего основания такая крепкая рукоятка...
(Мьёльнир молча поблескивает сталью. Тор гладит рукоятку молота.)
Локи: Ну вот. Перец сжег ему последние две извилины. Теперь у радужного моста увели последнюю сторожевую жучку.
(Дверь ресторана распахивается от удара молнии. На пороге стоит Один. Он держит в руке копье Гунгнир, а второй рукой держится за смартфон. Он видит картину: Тор целуется с молотом, Локи вращает огненные кастрюли на кончиках рогов шлема одним пальцем)
Один: Дети… Ой, А я тут просто посидеть "Вконтакте" зашел, а... Вы ? же обещали… Просто мирный ужин… что?Ч Т О ОО?!
(Глаз Одина сначала нерво дергается. Рот его безмолвно материт на древнеодинском тишину неловкой паузы конфуза. Копье выпадает из рук. Затем - Раздается звук падающего тела, похожий на удар Фенрира по Ёрмунганду во время падения в момент догонялок со Слейпниром.)
Тор: (вытирая слезы рукояткой молота) Папа обиделся, что мы не лайкнули твое селфи с Перчаткой Вечности? Пойду утешу.
(Тор делает шаг к Всеотцу, спотыкается о собственную ногу и падает лицом прямо в тлеющие угли жаровни.)
Локи: (подходит к телу Одина, щупает пульс) Так. "Вороньий глаз" не реагирует. Неслыханный во всех мирах уровень обалдевания происходящим. 
(Локи достает телефон, набирает номер.)
Локи: Алло, Вальхалла? Интернет уже верн..ээээ То есть, Да! бронирование на одного. ФИО? Один Всеотец. - Случайное Камео инфаркта. Причина? Увидел пьяного сына, объясняющегося в любви к Мьёльниру. Да, я дрался за его честь, так что уровень палаты - "все включено" за мой счёт. Только фикусы в покоях полейте, он без них жить не может. 
(Локи поворачивается к зрителям, поправляет дымящийся рогатый шлем и заговорщически подмигивает.)
Локи: Главное в нашем Асгарде — вовремя отвлечь дурака. Особенно если этот дурак умеет вызывать грозу. Всем приятного аппетита, кстати, ваш суп уже остыл. И да, чаевые бужу отдавать комплиментами, я-то ел... всего, но лишь по чуть-чуть!

(Занавес медленно опускается под пререкания Локи с официантом и обнимашки с молотом уснувшего пьяного Тора.)
___


#посвящение
Шепот дневников... Снейпа

14 сентября. 2:17 ночи. Кабинет Зельеварения.

Мерзость дня сегодняшнего не поддается описанию, но я попытаюсь, пока котел с костеростом остывает, а Малфой-младший оттирает со стен последствия своего «экспериментального» противоядия (старательный мальчик, подстегиваемый моими оскорблениями (чтоб не зазнавался, но он, думаю, знает, что - это любя :) обещал, что оно заставит Поттера покрыться перьями; Драко солгал — оно заставляет покрываться слизью даже каменную кладку). 
В Хогвартсе завелся... Саламандер. 
Официально он числится приглашенным специалистом по уходу за магическими тварями и ведет факультатив для тех идиотов, которые курс сюсюканья со всякими уродцами с его чемодана ставят выше моих авторских приворотных зелий. Неофициально — это ходячая экологическая катастрофа в помятом твидовом пиджаке. Он улыбается. Мерлина ради, он постоянно улыбается, кажется! У него на лице столько же неглубоких морщин, сколько у меня эликсиров в личной лаборатории, но все они исключительно веселые. Кстати, вкупе с его идиотской привычкой вечно употреблять омолаживающее средство, каждое упоминание о нем в мыслях детей наводит ликования, а о моих уроках - о яде (ха, взаимно, маленькие мерзавчики!)... Это пугает до дрожи в коленях. Когда он смотрит на тебя своими влажными глазами счастливой всем на свете собаки и говорит своим сахариновым голосом: «Северус, какой чудесный оттенок черного у Вашей мантии!», хочется проверить палочку на наличие темных проклятий. 
Я написал жалобу директору. Третью за сегодня (без них мой каждый день считаю прожитым зря). 
«Уважаемый Альбус. Довожу до Вашего сведения, что мистер Артемис Саламандер представляет угрозу санитарно-эпидемиологического характера. Сегодня его нюхлер забрался ко мне в шкаф с редкими ингредиентами и сожрал сушеные глаза ящериц. Он лишь похлопал зверя по холке и пролепетал: "Бинки просто любит блестящее, не ругайте его". Бинки?! У чудовища с зубами, способными перекусить стальную цепь, имя как у домашней болонки? Я требую конфисковать инвентарь этого блаженного...»
Дамблдор прислал ответную записку, привязанную к лапе феникса. Записка пахла карамелью.
«Северус, мальчик мой. Бинки, говорит Саламандер, передает тебе привет и очень извиняется за глаза ящериц. Артемис просто хотел преподнести сюрприз ученикам на открытом уроке. Он оставил тебе взамен пуговицу от штанов Горация Слагхорна. Разве это не чудо дружбы?»
Чудо будет, когда они все подавятся одной пуговицей на троих.

15 сентября. Полдень. Астрономическая башня.

Малфой справился. То есть, облажался так, как умеют только чистокровные аристократы с раздутым эго.
Я спустился на факультатив Саламандера под предлогом проверки уровня испарений из подвала. Занятие проходило прямо во дворе. Двадцать студентов, включая Грейнджер (сидит она ближе всех к этому недоразумению с челкой на один глаз и с веснушками), расположились на траве полукругом. В центре царил этот недоделанный денди. На его коленях спал соплохвост. 
— А теперь, дети, — проворковал этот сумасшедший, почесывая бронированное пузо гигантского насекомого, которое могло бы одним щелчком клешни обезглавить гиппогрифа, — давайте познакомимся с Мистером Пыхом. Мистер Пых сегодня немного стесняется, видите, как он светится нежно-лиловым? Это цвет смущения. Кто хочет его погладить?
Лес рук. Лес полных энтузиазма придурков.
И тут моя гордость, мое безупречное творение педагогической дедовщины — Драко Малфой — вышел вперед.
— Профессор Саламандер, — начал он самым ядовитым своим тоном. — Мой отец пожертвовал нашей школе галеоны не для того, чтобы мы гладили радиоактивных садовых слизней. 
Соплохвост повернул голову. Его фасеточные глаза уставились на Драко.
— Ой, — сказал Саламандер совершенно безмятежно. — Кажется, мистер Пых считает, что Вы ему угрожаете. У них очень тонкая душевная организация. 
Тонкая душевная организация плюнула струей кипящего жира.
К чести Малфоя, он бежал быстрее, чем визжит первокурсник. Жир попал точно в его фирменную платиновую челку. Теперь волосы Драко стоят дыбом, намертво зафиксированные застывшим салом, и слегка дымятся. Выглядит как статуя ангела, пораженного молнией.
Я покрылся пятнами.
— Минус двадцать баллов со всех факультетов, кроме Слизерина, — прохрипел я, глядя на Ньюта. — За порчу школьного имущества. И еще десять — за то, что Ваш... Пых чуть не сварил моего лучшего студента заживо.
Саламандер поднял на меня свои невыносимо добрые глаза. В них плясали чертики.
— О, Северус, не будьте таким букой. Мальчик сам подошел. Мистер Пых просто защищал свои границы. Кстати, состав этого секрета великолепно подойдет для смазки движущихся лестниц. Они перестанут скрипеть!
Он смотрел на меня, ожидая одобрения. Я молча развернулся и ушел, чувствуя спиной его ласковую, всепрощающую ухмылку.

18 сентября. Кабинет зельеварения.

Грейнджер пропустила мою контрольную по теме «Заговоренная вода и отвары с присушкой». Явилась вся в синяках, счастливая, пахнущая болотной тиной и восторгом. 
— Где Вы были, мисс Всезнайка? — прошипел я, нависая над ней. — Решили, что разводить гигантских тритонов интереснее, чем изучать свойства цыганских колдовских жидкостей?
— Профессор Снейп, там был детеныш рунеспура! — выпалила она. — У него лапки красивые, складываются в древние руны, если его напугать! Профессор Саламандер сказал, что это величайшее открытие в криптозоологии за последние сто лет!
— Профессор Саламандер скажет, что пикси — это отличная альтернатива почтовым совам, если одна такая тварь выклюет ему глаз, — процедил я. — Десять очков с Гриффиндора за прогул. И отработку у меня в личном кабинете. Будете месяц чистить котлы и расставлять образцы.
Она фыркнула и ушла. Но перед этим обернулась:
— А Вы знаете, профессор, он и про вас говорил. Сказал, что ваше Многосущное зелье имеет идеальную текстуру. Как жидкий бархат. 
Я захлебнулся воздухом.
Жидкий бархат!!! Этот клоун-нянька всяких вшивых монстров... Этот ходячий зоопарк посмел оценить мою работу. Положительно. 
Я схватил пергамент.
«Альбус. Саламандер развращает учеников. Грейнджер забросила учебу ради копания в грязи. Сегодня он выпустил в теплицы Спраут лунную жабу. Она размножается делением от любого громкого звука. К утру Помона будет погребена под квакающим ковром. Если ты не уволишь его, я буду из принципа срывать его каждый факультатив или... уволюсь сам».

20 сентября. Совместный урок. Катастрофа.

После этой записки,.. как вы думаете, что?Дамблор решил, что нам нужно срочно и покрепче «подружиться». Для обмена опытом. Он столкнул нас лбами на сдвоенном уроке: седьмой курс, тема «Зелья повышенной агрессивности с использованием компонентов редких тварей».
— Итак, — начал я, наслаждаясь запахом формалина и страха. — Сегодня мы варим Костерост экстра-силы. Температура кипения — критична. Шаг влево, шаг вправо — и ваши кости будут расти сквозь кожу всю оставшуюся жизнь.
Ньют стоял рядом, лучезарный, как витрина кондитерской.
— А можно добавить щепотку пыльцы докси? — пропел он, заглядывая в мой котел через плечо. От него пахло сеном и молоком. — Видите ли, Северус, кальций усваивается лучше, если нервная система предварительно подверглась легкому, щекочущему стрессу. Докси создают идеальный фон для регенерации!
Студенты замерли. Я медленно повернул голову. Мое лицо, полагаю, напоминало маску дементора после тяжелого рабочего дня.
— Вы предлагаете, — произнес я мертвым шепотом, — бросить паразитических насекомых в мой идеально сбалансированный рецепт?
— Всего одну щепотку! — просиял он. — Для науки! Давайте, ну же! Вместе! Раз, два...
Он сыпанул пыльцу.
Котел взорвался. Не огнем — нет. Из него ударил гейстер густой, переливающейся всеми цветами радуги жижи. Она была теплой, липкой и пахла клубникой.
Она окатила нас с головы до ног.
Мы стояли посреди класса, покрытые радужным сиропом. Студенты рыдали от хохота. Даже Крэбб с Гойлом, обычно непрошибаемые, катались по полу.
Ньют слизнул каплю с губы.
— Ммм, — протянул он. — Клубника. И нотки жженых волос. Очень изысканно, Северус. Напоминает конфеты Берти Боттс.
Я посмотрел на свою руку. Радужная слизь стекала с моих пальцев. Моя лучшая черная рубашка стала похожа на наряд ярмарочного шута.
Я открыл рот, чтобы испепелить его на месте. Но он вдруг перестал улыбаться. Он наклонился совсем близко, стер большим пальцем радужную каплю с моей скулы и тихо, абсолютно серьезно сказал:
— Ваше зелье действительно было идеальным. До того, как я его испортил. Простите. Я увлекся. Ваша репутация ледяной мегеры мужского пола вполне заслуженна, кстати. Она защищает Вас от людей куда эффективнее, чем щитовые чары.
Смех в классе стих. Стало слышно, как булькает зелье в соседнем котле. А потом взрыв хохота удвоился.
Ярость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив звенящую пустоту. Мы стояли в сантиметре друг от друга, липкие, воняющие клубникой, и смотрели глаза в глаза. Впервые за все время — без сарказма с моей стороны и без сахарного сиропа с его.
— Завтра в восемь утра, — выдавил я, стараясь вернуть голосу привычную язвительность, но получилось как-то глухо. — Фрико Саломерзень! Вы будете отмывать мой кабинет. Без магии. Зубными щетками. Или я Вас придушу ими!
Ньют моргнул. И снова расплылся в своей убийственной улыбке.
— Только если потом Вы научите меня варить тот антидот, который превращает бородавки в бабочек. У Бинки скоро линька, хочу украсить его панцирь.

21 сентября. 23:00. Кабинет директора.
Я положил на стол Дамблдора стопку пергаментов высотой с Хогвардс. Все мои жалобы за последний месяц. 
— Что это? — спросил он, снимая очки-половинки.
— Заявление о признании профессора Саламандера негодным к преподавательской деятельности, — процедил я. — И рапорт о списании двух дюжин зубных щеток. Он их сгрыз руками своего очередного чучела. Говорит, "помогает думать любимцу". 
— Северус...
— И еще, — перебил я, чувствуя, как горят уши под взглядом старого манипулятора. — Передайте Грейнджер, что ее отработка отменяется. Пусть идет тискать своих рунепсуров. Но если завтра на моем столе не будет эссе на три фута о побочных эффектах пыльцы докси при взаимодействии с кальцием дракона, я скормлю ее этому вашему любителю блестящего и... гриффиндорок (не надо смотреть так, словно и вы делаете вид, что ничего не знаете, слыхал я про вашего Артемиса и его "лучшую студентку" всякое).
Я развернулся, чтобы уйти.
— Северус, — окликнул меня Дамблдор. — Почему тогда... ты его прикрывал все эти годы? Жалобы жалобами, но всякий раз, когда Министерство хотело закрыть его исследования или арестовать за контрабанду карт мест обитания взрывопотама, именно твои экспертные заключения спасали ему карьеру.
Я остановился в дверях. Тень капюшона скрыла мое лицо.
— Потому что мир для меня делится на две категории людей, Альбус. Те, кто умеет варить идеальное Многосущное зелье, и те, кто способен назвать соплохвоста «мистером Пыхом» и выжить. Саламандер делает этот прогнивший замок невыносимым. Он раздражает меня до потери пульса. Этого достаточно, чтобы считать его... другом. Проваливайте.

Постскриптум. 22 сентября. Утро.

На моем рабочем столе лежит свежий пергамент. Почерк округлый, детский, невероятно позитивный.
«Дорогой Северус! Спасибо за вечер с щетками. Это было почти так же весело, как купание мантикоры. Я нашел кое-что интересное в подземельях, пока искал слив для раковины. Оно живет в старой цистерне. Светится синим, мурлычет на парселтанге и отказывается выходить. Назвал ее Миссис Плюх. Она немного мнительна, ведь сторожит укладку яиц, предупреждаю. Не могли бы Вы одолжить мне пару литров свежей крови единорога? Мисссис Плюх выглядит голодной, а Вы единственный, кого она пока не попыталась съесть. Целую, Ваш Н.»
Оно живое. Под моим кабинетом живет нечто, говорящее на змеином языке, питающееся кровью единорогов, и единственное существо во всем замке, которое пытается меня убить, но сдерживается из вежливости. И с выводком еще!
Я плеснул себе Огденского. Старого урожая.
Придется идти в Запретный лес. Единорогов жалко. Миссис Плюх и ненаглядных ее деточек — почему-то нет. Возможно, потому что впервые за долгие годы моему ледяному спокойствию угрожает угроза, которая нравится мне самому.
А еще сильнее меня беспокоит вопрос: откуда Саламандер знает парселтанг и сможем ли мы это обсудить (несмотря на мои противоречия по отношению к нему) в будущем за чашкой чая?

[GazeRo888]

#версия
Идея - by Ed Collet  
Паломничество в Страну "Мельмонт" Оскара Уальда (Автобиографический Секретный утерянный этюд 

Глава I. О скуке, шелке и звоне невидимых цепей

Я, тот, кого вы можете читать :) под именем - Себастьян Мельмонт, всегда полагал, что величайшая трагедия современности — это не нищета духа, а отсутствие достойного стиля. Бедность можно скрыть за веером из страусиных перьев, но дурной вкус выдает джентльмена с головой, как дешевая позолота на дверном молотке. Мой дом в Челси был моим манифестом: черные дубовые панели, бархат цвета запекшейся крови, павлиньи перья в севрских вазах. Я жил внутри собственной метафоры, ибо жизнь без эстетики — всего лишь физиология, недостойная пера художника.
В тот вторник я диктовал своему молчаливому секретарю (человеку столь же невыразительному, как промокашка) главы нового романа. Главный герой, милорд Прекрасный Принц, рассуждал о порочности материализма... Восхвалением удовольствий красоты и молодости. Фразы текли легко, словно старое бургундское, они были остры, отточены и абсолютно пусты. В камине трещали поленья, за окном лондонский туман пожирал газовые фонари. 
И тогда раздался звон.
Он не принадлежал этому миру. Это была тяжелая, скорбная музыка старой бронзы, перемежаемая сухим стуком дерева о дерево. Звук исходил не из коридора. Он рождался прямо у моего кресла.
Я поднял глаза. Передо мной стоял он. Старый знакомый из Кентервильского Замка. Юноша неземной, почти болезненной красоты, чья кожа напоминала тончайший китайский фарфор, освещенный луной сквозь толщу болотной воды, он был так похож на милорда "принца", на... меня. На нем была рубаха эпохи Тюдоров, некогда белая, теперь истлевшая до состояния лунного кружева. Но главное — цепи. Тяжелые, ржавые вериги опоясывали его стан, сковывали тонкие запястья, тянулись к ногам и, что было ужаснее всего, тугой спиралью обвивали шею, исчезая где-то под распоротым воротом. Каждое его движение сопровождалось тем самым погребальным звоном.
— Вы испортите паркет, — холодно заметил я. — Мои слуги только вчера навели восковую полировку. К тому же, этот маскарадный костюм чудовищно вышел из моды еще при Королеве Тауэра и Отрубленной Мечом Головы. Эстетически вы — провал, мой дорогой фантом.
Призрак Кентервиля — да, это определённо он, ибо кто еще мог это быть, кроме персонажа моей самой ранней, самой пылкой юности? — медленно опустился в вольтеровское кресло напротив. Цепи проползли по обивке, оставляя на дорогом шелке полосы рыжей пыли. Его бледные губы дрогнули.
— Ты пишешь обо мне, Себастьян, — сказал он голосом, похожим на шелест осыпающейся штукатурки. — Но ты забыл звук моих оков. Ты забыл, как сияет луна в моем подземелье. Ты оставил меня в вечности, а сам ушел пить чай с критиками.
Я рассмеялся. Смех получился безупречным — легким, чуть утомленным превосходством.
— Призраки существуют лишь для тех, кто верит в потусторонний мир, любезный. А я верю исключительно в силу глагола и размер аванса. Вас нет. Вы — неудачный черновик. Плод юношеской меланхолии, которую я давно обменял на цинизм. Будьте добры, испаритесь во всех смыслах, пока я не велел протопить камин пожарче.
Но когда я снова взглянул на него, кресло было пустым. Лишь слабый запах сырости и гниющих роз остался висеть в воздухе. И на подлокотнике, там, где покоилась его рука, темнело влажное пятно.

Глава II. Об исписанной бумаге и предательстве памяти

Сомнение — это первый признак того, что стиль начинает уступать место чувству. Иди порой, что гаже - совести. Ненавистное состояние. Чтобы избавиться от него, я решил прибегнуть к испытанному лекарству всех великих эстетов — алкоголю и перечитыванию собственных ранних дневников. Если призрак реален, значит, мой рассудок приказал долго здравствовать. Значит, нужно провести достойные его поминки.
На дне секретера, среди счетов от портного и засушенных орхидей, лежала тетрадь в переплете из темно-зеленой кожи. Я не открывал ее лет десять. Она должна была содержать мои восторги по поводу Байрона и едкие заметки о провинциальных актрисах, обращающиеся со слогом Шекспира, как с платьицами для кукол.
Я открыл ее дрожащими пальцами.
Почерк был моим. Тот же наклон вправо, та же хищная элегантность росчерков. Но слова… Слова принадлежали не моему разуму, а той части моей реальности, которую я ампутировал ради успеха.
«14 октября. Он смеялся надо мной сегодня. Сказал, что мои цепи — это просто плохо сидящий фрак общества. Как он глуп. Мой идеальный денди, мой жестокий наперсник. Он видит во мне лишь пугало, которым можно стращать гостей на Хэллоуин. Но если бы он знал, какая бездна тайн скрыта под этой ржавчиной... Я пишу ему письмо кровью из тюрьмы собственного сердца, хотя знаю, что бумага останется белой».
Дальше шло описание сцены, которой никогда не было в моей жизни. Утешение друга в прочтении письма в заброшенной часовне, сорванная с шеи цепь, впившаяся в ладонь парня, его шепот, переходящий в экстаз познавающего. 
Я отбросил тетрадь, как ядовитую змею. Безумие. Чистейшее безумие. Вероятно, в дни своей голодной молодости, пытаясь продать издателям хоть какую-нибудь готическую чушь, набросал эту сцену, да так прочно забыл, что теперь мозг подсовывает мне чужие фантазии под видом реальности. Альтер эго обретает плоть — банальный сюжет для второсортной книжки под стук колес поезда.
Чтобы доказать себе абсурдность происходящего, я спустился в библиотеку. Там, над камином, висел единственный портрет, который я позволил себе оставить после смены имиджа. Юноша в старинном камзоле, с моими нынешними чертами лица, но с глазами, полными такой вселенской тоски, что даже пыль казалось слишком веселой компанией для него.
Кентервильский дух. Мой триумф двадцатилетней давности. История о том, как современные американские буржуа выживают древнего аристократа из родового гнезда с помощью патентованного пятновыводителя «Воспер» и машинного масла для смазки заржавевших доспехов. Рассказ принес мне первые серьезные деньги.
Я смотрел на портрет. Призрак должен был появиться сейчас. Обязан. Ему нравится театральщина.
Тишина сгущалась. За окном кричала одинокая сова. 
— Ну же, выходите, мой закованный друг! — бросил я в сумрак библиотеки. — Или боитесь, что я процитирую вас дословно и уличу тем в плагиате... самого себя?
Темнота ответила мне тяжелым вздохом. Не моим.
Из угла, где стояла статуя Пана, отделилась фигура. Цепи волочились по полу беззвучно — впервые за все время.
— Пятновыводитель, — тихо проговорил он. — Какая банальность. Ты продал мою трагедию за шесть гиней и похвальную рецензию в утренней газете. Ты превратил мою вечную беседу в анекдот для аристократиков.
— Я превратил тебя в бестселлер, — парировал я. — Что может быть долговечнее золота?
— Только кровь, — прошептал он, делая шаг вперед. — Кровь, которая засыхает между камнями подвала.

Глава III. О геометрии дома и анатомии праха

Ночь прошла в работе. Я писал лихорадочно, желая изгнать морок силой чистого искусства. Я создавал новый рассказ, где высмеивал саму идею привидений. Герой-Себастьян находил всему рациональное объяснение: сквозняки, игра света на окислившейся меди, нервное истощение гения. Текст получался блестящим, убийственно остроумным. 
Под утро, отправив рукопись издателю, я почувствовал свинцовую усталость. Спускаясь на кухню за содовой, я заметил нечто странное. Линолеум в холле возле маленькой кладовой под лестницей вздулся. Рисунок паркета пошел странными концентрическими кругами, словно вода, в которую бросили камень.
Ручка двери кладовой была ледяной.
Я дернул ее. Дверь, которую не открывал со дня переезда — зачем писателю запасы консервированного супа, если есть доставка из ресторана «Савой»? — поддалась с тошнотворным скрипом. Изнутри пахнуло не затхлостью старого белья. Пахнуло землей. Глубокой, влажной могильной землей.
Лестница уходила вниз, в кромешную тьму. В доме не было подвала. Дом стоял на монолитном фундаменте викторианской эпохи. Архитектурный казус, галлюцинация или...
Я зажег спичку. Желтый огонек осветил крутые ступени, покрытые липкой слизью. Спускаться пришлось недолго. Каморка размером четыре на четыре шага. Стены выложены старым кирпичом.
А в центре, на низком гранитном постаменте, стоял открытый свинцовый гроб.
Спичка обожгла пальцы и погасла. В наступившей темноте я слышал лишь оглушительный стук собственного сердца. Собрав остатки литературного мужества, я чиркнул второй спичкой.
Склеп встретил меня запахом тления и вековой пыли. Внутри гроба лежал скелет. Время и сырость не пощадили его: желтоватые кости местами проела зеленоватая гниль, ребра рассыпались в прах от одного движения воздуха. Но одежда сохранилась. Истлевший бархат, пряжки туфель ручной работы.
И маленькая книжица в костлявых пальцах левой руки. Пергамент раскис от влаги, но чернила проступили на нем ядовито-ржавыми буквами.
Я осторожно, двумя пальцами, извлек ее. Титульный лист.
«Истинный дневник мыслей. Автор — Себастьян Мельмонт».
Дата издания — 1823 год.
Мой взгляд метнулся к стене. Там, прислоненная к грубой кладке, стояла картина. Портрет, написанный маслом на толстом холсте. Рама почернела от времени. Краска пошла глубокими трещинами-кракелюрами.
С холста на меня смотрело лицо Кентервильского призрака. То самое лунно-бледное лицо, те самые темные глаза, полные упрека. Но художник запечатлел его живым. И на шее юноши уже виднелись багровые следы — начало тех самых железных колец, которые позже станут его проклятием.
Я подошел ближе. Подпись в углу картины едва читалась: «Автопортрет. С. Мельмонт. 1821».
Земля ушла из-под ног. Кое-как перся рукой о край гроба. Пальцы коснулись чего-то холодного и металлического. Опустив взгляд, я увидел, что нижняя челюсть скелета лежит отдельно. Между пожелтевшими зубами был зажат ключ. Старинный, витиеватый ключ от несуществующего замка.
Значит, никакого двойника нет. Нет мистического альтер эго. Есть сухой факт антропологии и библиографии. Был писатель Себастьян Мельмонт. Готический романтик, пьяница, человек с душой настолько черной, что ему потребовались внешние атрибуты греха — цепи. Он умер здесь, в этом доме, задолго до того, как первый камень современного Челси лег на болото. Умер молодым, возможно, от разрыва сердца или петли, оставив после себя легенду.
А я… Я, современный, успешный, пресыщенный "Себастьян Мельмонт" — лишь нелепый самозванец, присвоивший имя мертвеца вместе с купчей на недвижимость. Вся моя исключительность, весь мой стиль оказались украденными у трупа.

Глава IV. О последнем акте милосердия

Я поднялся наверх, шатаясь, словно пьяный. Солнце заливало столовую. Все вернулось на свои места: рациональный мир, здравый смысл, завтрак. Никаких цепей, никаких склепов. Просто старый дом с плохой вентиляцией, вызвавший миазмы и кошмар. Картину можно сжечь, гроб замуровать, историю продать газетчикам как забавный курьез.
Я сел за стол. Нужно работать. Новый роман ждет.
Мое перо зависло над бумагой.
— Ты ошибся, — прошелестело совсем рядом.
Он сидел на краю стола, свесив одну ногу. Цепи снова сияли первозданной бронзой. Он выглядел почти счастливым.
— Ты искал тело, чтобы похоронить миф, — продолжил Призрак. — Но тела больше нет. Гниение завершило свою работу. Остался только я. И осталась правда.
— Какая правда? — выдохнул я. Горло пересохло. — Что некий сумасшедший в восемнадцатом веке носил железо и марал бумагу? При чем тут я?
— Посмотри на свои руки, Себастьян.
Я посмотрел. На моих запястьях, поверх белоснежных манжет, тускло поблескивали узкие железные браслеты. Они не имели веса, но кожу под ними жгло огнем.
— Ты думал, что создал меня, — шептал он, и его голос теперь звучал в унисон с моим собственным внутренним монологом. — Но это я ждал тебя. Этот дом притягивает носителей имени. Мы — одно целое, разорванное временем. Ты написал мой рассказ, чтобы спасти меня от забвения, а я довел тебя до этого подвала, чтобы показать тебе твою подлинную родословную. Ты спрашивал, живу ли я вместо тебя и каковы твои настоящие чувства? Да. Потому что ты разучился их чувствовать. Ты заменил страсть синтаксисом.
Он встал. Звон заполнил комнату, вытесняя кислород.
— Куда ты идешь? — спросил я, хотя знал ответ.
— Туда, куда уходят все хорошие персонажи, когда автор ставит точку, — улыбнулся он. — В переплет. Но прежде я заберу то, что принадлежит мне по праву крови и сюжета.
Он двинулся ко мне. Я хотел вскрикнуть, отстраниться, но тело отказалось повиноваться. Он проходил сквозь меня, как лунный свет проходит через стекло. Ледяная волна прокатилась по моим венам, вымывая оттуда тепло, амбиции, страх перед критиками и любовь к хорошей кухне. Вместе с этим льдом в меня хлынуло нечто иное — тяжесть столетнего одиночества, боль неразделенной любви и сладкая мука творчества, не знающего гонораров.
Цепи сомкнулись вокруг нас обоих на долю секунды, издав финальный, чистый аккорд, и растворились в воздухе.

Эпилог. О сомнении как высшей форме стиля

Я очнулся на ковре в библиотеке. Вечерело. Голова была ясной, как горный хрусталь. Я чувствовал себя обновленным и бесконечно уставшим.
Я встал и подошел к столу. На нем лежала стопка бумаги — ровно двести листов. Исписанных моим ровным, каллиграфическим почерком. Роман. Тот самый, лучший. Психологический триллер о писателе, которого преследует его собственный персонаж. Текст был закончен. Идеальная композиция, безупречные диалоги. Каждая фраза резала, как стекло.
Но внизу последней страницы стояла подпись. Та самая, с титульного листа найденного дневника, выведенная изящной вязью девятнадцатого века:
Sebastian Malmont.
У меня перехватило дыхание. Значит, это написал мертвец? Значит, Призрак действительно существовал и управлял моей рукой? Рациональная часть моего мозга немедленно предложила десяток объяснений: автоматическое письмо, глубокий транс, диссоциация.
Я взял листы, намереваясь бросить их в огонь. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Мне нужна моя жизнь обратно.
Но прежде чем швырнуть рукопись в камин, я пробежал глазами последнюю строчку эпилога. Ту, что я совершенно точно не помнил, чтобы печатал секунду назад:
«Говорят, истинный талант не умирает. Он лишь меняет перчатки. Иногда эти перчатки оказываются саваном. Можете считать это произведение автобиографией. Можете — чистым вымыслом. Автор оставляет за вами право выбора, ибо сомневаться в собственном существовании — это единственное развлечение, которое переживет любую моду. P.S. Кстати, проверьте ваш винный погреб. Запах земли въедливее типографской краски».
Я замер. Огонь в камине вспыхнул ярче, хотя я не подбрасывал дров. Откуда-то снизу, из-под тяжелых дубовых половиц, донесся тихий, одобрительный смех. И следом за ним — знакомый, едва уловимый звон старой бронзы, удаляющийся в сторону кухни.
Я выпустил листы. Они рассыпались по полу белыми птицами.
Рациональность дала окончательную трещину. Призрак получил успокоение, найдя свое истлевшее тело? Безусловно. Писатель в смятении фиксирует происходящее? Очевидно.
Но сомнения не прошли. Напротив, они кристаллизовались в абсолютную уверенность. Ведь если текст лучшего романа дописал мертвец, используя мою руку как перо, то кто именно сидит сейчас в кресле, смотрит на пустой камин и боится обернуться к открытой двери библиотеки? Тот, кто носит имя Себастьяна Мельмонта по паспорту придумок, или тот, кто вписал это имя в вечность первым? 
И чей желудок сейчас требовательно урчит, напоминая, что ужин в «Савое» заказывать бесполезно, если единственная приличная еда в этом доме растет на глубине шести футов под землей?..

[GazeRo888]

#байка
8 жених
Глава 1. Синяя Борода,.. Печеньки и тетрис

На арене Удивительного Цифрового Цирка, однажды... (как всегда) царил уютный кавардак. Кейн восседал на своем троне из неоновых трубок, задумчиво вращая в белых перчатках стразовую запонку. Его серебряно-золотые волосы искрились под светом софитов. Рядом парил Пузырек, переливаясь всеми оттенками синей звездочки.
— Итак, — протянул он, щелкая юными пальцами. — Сегодня у нас - вечер страшных сказок. Кто начнет? Рапунцель? Красная Шапочка?
— Я за «Гензель и Гретель», — хмыкнул Джекс, поправляя черную чёлку с раскосого глаза и фиолетовое ухо своего плюшевого кигуруми в виде кролика. — Там хотя бы можно было пожрать перед тем, как тебя съедят.
— Ты всегда о еде, — фыркнул Кауфмо, закидывая ногу на ногу. На его рубашке с принтом грустных клоунов один из нарисованных лиц скорчил зеркальную гримасу. — Это говорит о твоей глубокой психологической травме.
— А я считаю, что Синяя Борода был чудовищно недопонят! — воскликнул Королер, поправляя очки. Он сидел на полу, скрестив ноги, а его мантия короля смешно топорщилась поверх свитера с шахматной доской. — Мужик просто любил чистоту и личное пространство! Восемь жен... Да у него шкафов не хватало!
Кейн чуть жеманным манером театрально закатил глаза, открыв было рот, под дружный хохот аватаров.
Именно в этот момент, прямо сквозь стену пряничного домика, который служил декорацией для (заготовленного им, после марафона по фольклорным и авторским байкам) Приключения «Съешь меня ! (диабет не поможет)», открылся портал. Из него вылетел бумажный самолетик, сложенный из пергамента с подозрительно светящимися рунами, и тюкнул Конферансье Цирка прямо по черному цилиндру.
Кейн развернул послание дрожащими от любопытства пальцами:
«Дорогие властители цирковых пикселей! Принцесса Полумна (или "Полундра", почерк анонима был неразборчив) заблудилась в Мультиверсуме. Она потеряла уже восьмого жениха. Предыдущие семь либо сбежали, либо превратились в тыквы, либо требуют возврата средств за моральный ущерб (я сам не понял), передаю слухи... - разберитесь сами ;). Нужны новые добровольцы. Оплата: вечная слава и печеньки (возможно).»
— Ой, хоть бы принцесса нас дождалась... — пробормотала звездочка тоном дружеского подкола.
— Да, она дождётся... С нашего разрешения! — хохотнул старший её собрат, и по шатру пронеслась опять волна виртуального смеявшегося эха.
— Печеньки решают всё, — решительно заявил Джекс, вставая с циркового шара, катавшегося по низко подвешенном канату, и навостряя уши и свои, и кигуруми.
— Мы - аватары Цирка, мы бессмертны, квестов много не бывает, — пожал плечами Кауфмо. — Почему бы не сыграть роль женихов для сюжета?
— Тогда все решено, бро! Погружение! — скомандовал Кейн, взмахом рук открывая путь сквозь сказочное диджитал-пространство.
Последнее... вокруг них дрогнуло, осыпалось кубиками сахара и загрузочным экраном. Они рухнули вниз головой, но приземлились мягко — на платформу цвета ядовито-лаймового лимонада. Вокруг высились гигантские тетрис-блоки, уходящие в стратосферу. Осколки этого, довольно вкусные, попадали парню в костюме кролика в рот, а он от растерянности проглатывал их, не думая,
— Ну что ты все дорожишь при перекусе и жуешь все при страхе?))) так окончательно перезапутаешься, — наставнически произнес Королер, вытирая от крошек сладостей усы, помогая Джексу выпутаться из крупных обломков головоломки. — Сначала смотрим по сторонам, потом жуем инвентарь.

Глава 2. Сон Нюхля и коса Локи

Первая локация встретила их туманом и мостиком, сплетенным из полупрозрачных призраков. Призраки были милыми, одетыми в резиночки в мелкие смайлики, и весело чирикали:
— Пропустите, мы опаздываем на кружок по бугагашкам...
Пузырек материализовал огромную золотую монетку.
— Бегите, я займусь ими! — пропищал ИИ. — Берем пример с магозоологов! - внезапно... он взглядом ткнул в то, что показалось из-за ближайшего тетрис-блока - портрет в тяжелой раме. С холста на них смотрел юноша с кудрявой челкой, закрывающей один глаз, и веснушками. Рядом с ним возилось черное пухленькое потешное существо, похожее на утконоса, страдающего развеселой бессонницей.
— Тише, Нюхль, тише, — мягко сказал портрет Ньюта Саламандера. — Ты разбудишь Пятаки Пикси во сне, они начнут воровать чужие монетки наяву.
— Нам нужна цепочка, чтобы отвлечь этого чернопопика, — крикнул Кейн. — Одолжишь пару империалов из подсознания своего питомца?
Ньют кивнул, сонный нюхль чихнул радугой, и из его носа посыпались золотые монеты.
Пока Джекс строил живую цепь из поющих золотистых печенек в виде монеток, Королер заметил движение наверху. Из окна башни, собранной из синих блоков «I», свисала длиннейшая золотая коса.
— Рапунцель, спусти косуньки! — вдохновленно-дурашливо крикнул Кауфмо.
Коса дернулась, удлинилась еще на метр и попыталась схватить мим-персонажа за нос.
— Не-а, это иллюзия, — раздался хихикающий мужской голос сверху. Из зеркала на стене башни им подмигнул рыжий трикстер с подведенными жёлтыми глазами со зрачком волка. — Привет от асгардского филиала. Ущипните от моего имени там наверху - одну из моих копий, она сегодня не в духе.
Сказав это - Локи щёлкнул пальцами, и коса рассыпалась конфетти. Королер, недолго думая, достал из кармана мантии огромные портновские ножницы и одним движением обрубил, все отрастающую, косу Версии, отправив обрезки падать на головы спутникам.
— Зачем?! — взвыл Кауфмо, отплевываясь от золотых нитей.
— Чтобы не путалась под ногами! — гордо ответил за помощника Кейн.

Глава 3. Рад-термиты ...Путь Комбинезошки

Выбравшись из, припрятанной под этим пышными великолепием, болотистой низины, где пахло сверчками и гнилыми яблоками, группа наткнулась на странное зрелище. По трясине бродило нечто долговязое, бордовое и почти спящее на ходу. При ближайшем рассмотрении это оказался парень в бордовом парике и сине-желтом комбинезоне с цифрой 88 (баг, безудержного воображения Его Величества Online, все пересекал всякие миры, неожиданно и скоро, как щелкал семечки).
— Элайджа? — ахнул Джекс. — Твой костюм убежища протекает!
Юноша-гуль поднял голову. Его кожа слегка фосфоресцировала.
— Уровень радиации здесь зашкаливает, — прохрипел он радостно. — Но посмотрите, какие чудесные создания! Мой фонарик почти сел, но эти малыши светятся лучше любой лампочки.
Он указал на землю. Под ногами кишели рад-термиты, оставляющие за собой шлейф неонового сияния, выводившие из этого мирка.
— Вот наша тропинка, — просиял Пузырек. — смущённо он решил оправдаться за помощь. - А мы тут... Шли-шли-шли... Но это — не Приключение, ..а жизнь! (жизнь тут фигура речи :) 
Следуя за светящимся следом насекомых, они выбрались на сухой берег, где их уже ждали. На покосившейся скамейке сидела незнакомая женщина преклонных лет в таком же комбинезоне 88, но темно-темно синем. Волосы ее стояли дыбом от статики.
- Это и есть "Принцесса"? - в ужасе прошептал парень с рубашкой в принт клоунов.
— За принцессу спасибо, милок! - откликнулась старушка. - Но я - Синяя Комбинезошка. Одиночка, старая дева старых лет и выжившего ума, — представилась она скрипучим голосом. — Вход в бункер без номера закрыт. Пароль знаете?
— А пирожки можно? — с надеждой спросил Кауфмо, сглатывая слюну.
Комбинезошка нахмурилась, встала, размахнулась своей костлявой рукой и отвесила тому такой звонкий подзатыльник, что улыбки циркачей на его одежде пошли рябью. Кауфмо, ошарашенный и взбешенный, проявил удивительную прыть, умыкнув из-под её носа корзинку с вожделенным лакомством (он заметил их раньше всего) и раздал торопливо товарищам.
— Я и в вас эти пирожки затолкаю с луком, свистульки! И не буду испытывать ни скорби, ни угрызений совести! — оскорбленно-отвлекающе погрозил ей и, тявкающему у её ног, рад-койоту, аватар, увлекая в бег свою команду, гордо швырнув в Синюю бабусю последний надкушенный огрызок.

Глава 4. Парад...Женихов

Все так торопились кушать на бегу и спасаться от преследования, что не заметили, казалось, как дальше... начался просто форменный балаган. Пространство лихорадочно генерировало для наших героев одни "сказочки" за другими. То в египетской пирамиде мумия-фараон требовала придумать каламбур про сфинкса, иначе обещала привязать их туалетной бумагой к саркофагу. То в замке готического, под наблюдением Харона реки Стикс, доктор Франкенштейн пытался пришить улыбку Чеширского кота к своему монстру, отчего тот теперь постоянно рассказывал несмешные анекдоты. То в лесу самурай в шлёпанцах плутал вокруг собственной катаны, пытаясь найти выход из одной сосны))) Дон Кихот же чуть позже сражался с ветряной мельницей в шахматы, используя вместо фигур шашки. Каждая съеденная шашка издавала шутку про "РишельЯ и кольЯ". А после - за ними по пятам стал красться Человек-Невидимка, который громко чихал каждые пять минут, выдавая свое местоположение, и Дориан Грей, который жаловался, что фильтр красоты в смартфон нового поколения лагает, показывая ему морщины его портрета. 
Причём, каждый, из этих встречных чудиков, называл себя «потерянным женихом принцессы». И все они описывали одну и ту же девушку: высокая, смуглая, с раскосыми глазами, корону носит в виде бляхи на поясе, а на голове не носит и диадемы, красивая, с черными волосами и белыми бровями, левитирует и требует приносить ей тапочки силой мысли; никто никогда не видел страны, которой она правит, но каждый знает, как туда попасть.
Наконец, посреди танцпола, где Королер отбивал джагу с индийским раджой, а Кауфмо торговался с цыганским колдуном за рецепт правильного фаер-шоу, Кейн остановился.
— Так ну все... Хватит с меня! — судорожно приговаривал он, запальчиво бросая в костер веер карт таро и побрякушек с себя, от последнего поединка, и музыка стихла. Невидимка врезался в невидимую стену, а Дориан Грей споткнулся о собственную драму. — Хватит с меня этой дури или я окончательно тронусь прямо сейчас! Абсурднее и страшнее Приключений даже я не создавал за всю историю Удивительного Цифрового Цирка! Где, наконец, двоичный код возьми, эта дура в короне (или, хоть один, её дурак)!? Где хотя б, наконец, нормальные сказки ОО?
— Да что ты все «жили»- «были»? — прыснул, не удержавшись, Джекс, сидя на гигантском пучеглазом, желейном лягушкоподобном, цветке, с короной). — Уже определись — или были, или жили!
Кейн кивнул и... Заводил магические пассы Цифрового Цирка. Мир замерцал. Пряничные стены, тетрис-блоки, мумии и донкихоты растворились в коде. Команда оказалась под родным куполом, тяжело дыша и отряхиваясь от болота, гари и формальдегида.

Глава 5. Тайна Приключения с... обнимашками

Королер снял мантию короля, оставшись в домашнем свитере, и подошел к главной консоли управления.
— Поздравляю, господа, — сказал он, выводя логи системы на большой экран. — Сдается мне... Никакой потерянной принцессы и не существовало. Никаких её женихов тоже. 
— То есть мы рисковали жизнями ради фантома? — возмутился Кауфмо.
— Нет, — хитро улыбнулся Пузырек, подлетая экрану. — Оказывается... - он копнул на проверку потаенный код пишушихся параллельных реальностей, - Наши девочки — Помни, Гэнгл, Королева, Зубл, Риббит и Рогатта — решили, наверн, что мы заскучали и устроили нам сюрприз. Они написали скрипт-квест, собрали ассорти из сказок и запустили генератор случайных тропов. А вы, парни... прошли идеальный стресс-тест вашей самой яркой, хоть и самой абсурдной, реальности.
В дверях технического отсека показались виновники торжества. Прелестные женские цифровые помощники кокетливо-стеснительно поправляли причёски и наряды.
— Простите, если было слишком крипово, — нашлась Помни.
Кейн посмотрел на свою команду. Серебряно-золотые его волосы растрепались, стразы под гримом глаз немного съехали, красный сюртук был покрыт сажей от египетских факелов. Он вздохнул, подошел к девушкам и парням сгреб в охапку, сколько смог ухватить.
— За попытку — 8 баллов каждому, за каждого жениха и бонус от меня и принцессы лично, — с улыбкой объявил он. — А теперь... Полагаю уж тааакое Приключение точно достойно небольшого сказочного пира!
Он запустил генерацию вкусняшек. Джекс уплетал синтезированные углеводы, Кауфмо весело мазал маслом булочку (под бдительным взглядом пустых тарелок), а Королер, торопливо жуя бургер, чертил схему идеальной защиты от несанкционированных порталов.
— Знаешь, коллега, — вдруг сказал... Локи, появляясь прямо в супнице Кейна (тот едва не захлебнулся). — Для Искусственного Интеллекта у тебя удивительно живой нервный срыв вышел. Держи, это тебе от меня. Защита от глупых принцесс.
Он бросил на стол амулет в виде смеющегося волка и исчез.
— Стразы в глаз попали, отклеиваются, — проконстатировал тот, помотав головой, чтоб убедить себя, что ему почудилось (нет :) глядя на потолок. — Но... знаете что? Следующий квест пусть пишут только Зубл и Кауфмо. И... Думаю, пожалуй, хватит с нас на сегодня сказок.
Все согласно загалдели, звеня виртуальными вилками и продолжая обсуждать ещё одно пережитое чудо Удивительного Цифрового Цирка.

[GazeRo888]

#посвящение
Топот искристых лисят... в шепоте сердца
+18
(Мемуары Артемиса Саламандера)
Глава 1. 

Я всегда считал, что самое безрассудное существо на свете — это... влюбленный. Не василиск, не дракон, а именно он. Потому что и от василиска, если повезёт, можно убежать, а от собственных чувств спрятаться невозможно, даже если ты - величайший магозоолог (относительной :) ) современности.
Гермиона(- Грейнджер) Уизли вошла в мой самодельный кабинет изучения магических животных в резиденции моей семьи ровно в пять утра. На ней была простенькая блузка и юбка, от её щёк пахло выпечкой и детским мылом. Чуть в стороне круги нарезали два одинаковых пятилетних рыжих, веснушчатых урагана с её чертами — Донни и Тонни. 
— Ньют, они опять пытались скрестить Нюхля с чайной ложкой, — выдохнула Гермиона, пытаясь поймать сыновей. Мальчишки, унаследовавшие материнский ум и отцовское обаяние, уже успели стащить со стола пробирку с сушеными флоббер-червями.
Я поймал их обоих одной рукой, другой возвращая пробирку на место. Мне было столько, что я уже боюсь вспомнить, сколько :), но благодаря экспериментальному эликсиру омоложения я выглядел лет на тридцать три максимум: рыжие кудри вечно падали на один глаз, а взгляд оставался таким же виноватым и восторженным, как у старосты Пуффендуя. Эликсир подарил мне молодость тела, но совершенно бессилен был перед тем фактом, что мое сердце пропустило такт много лет назад, когда эта девушка пронеслась в коридоре Хогвардса с такой стопкой учебников, что её, казалось, не видно было, когда я вернулся туда после экспедиций.
— Они просто маленькие шаловливые Мерлины , Мони, — улыбнулся я, сажая близнецов себе на плечи. Те тут же начали дергать меня за уши. — У них твоя гениальность, Роново чувство юмора и абсолютная неспособность сидеть на месте.
Она подошла слишком близко. В тесном кабинете запахло библиотечной пылью. Она поправила воротник моего пальто жестом, который был настолько личным, что сводил с ума сильнее любого заклинания страсти.
— Ты балуешь их, Ньют. И меня тоже. Это неправильно.
Это слово — «неправильно» — стало лейтмотивом последних лет. Наши тайные встречи, пока Рон ментально жил практически или отдельно, или с лучшим другом Гарри Поттером, хотя телом оставался с детьми и когортой родичей; наши поиски фантастических тварей по заброшкам замков знаменитых магов-любителей... разговоры до рассвета о теории магии; то, как мы оба замирали, если случайно соприкасались рукавами, и вообще, как вы понимаете, много чего))). Я не раз пытался перевести эту отчаянную привязанность к ней в дружбу родственников, убеждая себя, что так будет честнее. Но у меня ничего не выходило.

Глава 2. 

Я не выдержал окончательно, в один вечер... Когда шел дождь. Настоящий лондонский ливень, смывающий копоть с каминных труб. Я аппарировал в свой старый дом на окраине Тинворта вместе с женой — Тиной Голдштейн. С ней брак давно стал тихим, уютным партнерством двух людей, которых связывал приёмный сын, симпатия к моему отчиму и мачехе, наверное, мы слишком боялись прошлого друг друга, чтобы снова окунуться по-настоящему и полностью в чувства, наша история была скорее крепким товариществом, с лёгким флером романтики от невольного долгого сотрудничества, чем волной магии странного влечения друг к другу, пронзившего болезненно и навек. Может, поэтому неоткуда было взяться с её стороны ревности, громким скандалам. Мы сидели в гостиной, пили чай с чабрецом и... с Гермионой и Роном (близнецы были с дядями-;) близнецами), молчание становилось невыносимым.
"Он смотрит на тебя так, будто ты единственный источник света во вселенной, — тихо с улыбкой сказала телепатией Тина, глядя в окно и предлагая нам кексы. — А ты смотришь на него так, будто боишься, что свет погаснет". 
"Ох, Артемис, Гермиона, вы ж как дети, совсем не умеете скрыть. - прибавил мысленно Уизли, дав любя щелчок по клювику своей старенькой сове, что неизменно любила сопровождать его в гостях. - Да и не надо, мы видим, вы выжигаете друг другу души этой бесполезной и неумелой маской дружбы".
Меня, и ту, что носила когда-то фамилию Грейнджер, как молнией дементора пробило, синхронно. Тянуть дальше нельзя. Если есть хоть капля уважения к ней, мужу Гермионы, всем детям, и нашим родным, нужно вскрыть, наконец, без обиняков этот нарыв.
Тина наложила чары тишины на часы, прочитав мои мысли. Рон в поддержку с пониманием, но с долей неловкости пожал мне руку. 
— Ещё чаю, Мони? — чтобы пробудить мою смелость, предложила жена.
— Нет, спасибо, милая! — голос той звенел от напряжения, мы все городили бытовую болтовню, пытаясь оттянуть неизбежные слова (точно - какие ж мы все ещё словно дети!) . — Рон, представляешь, Донни и Тонни пришло письмо с Пуффендуя лично от Дамблдора! нам нужно поговорить о том, как б собрать их к началу этого учебного года поэкономнее, но и поэффективнее, да поскорей... 
— Поздравляю, они будут легендами курса.., конечно,.. — взволнованно-рассеянно перебил я, собираюсь с духом. Мой голос звучал, как у мальчика, путавшего "заклинание" и "заклятье". Я встал, подошел к центру комнаты и посмотрел на почти ещё совсем юную (в моих глазах) девочку, которая занимала мои мысли последние полвека минимум.
— Рон. Тина. Гермиона! Я больше не могу. Я пытался похоронить это под косвенным родством, списывал это на отблески минулых отношений, пытался забыть, зарывшись под грудами путешествий и справочников по уходу за лукотрусами, прикрывался отеческой заботой о близнецах, я заставлял изо всех сил себя видеть в тебе только друга. Но я сдаюсь. Скажу это ещё раз, при всех: прости, Мони, но... Я люблю тебя, все сильней. Мерлин праведный, как же безрассудно я прикипел к тебе, уже давно,... я ненавижу себя за это и не могу вам всем смотреть в глаза. Но, с тех самых пор, как увидел старшеклашкой с книжкой под мышкой, ничего не помогало от мысли: "Почему я не могу повернуть в пять время не только эликсиром?..". Возможно, поэтому я тогда и сбежал из учительской школы магии — потому что понял, что пропал.
Слова вырвались наружу, тяжелые, горячие, освобождающие. Я ждал криков, обвинений, давания в морду, битья посуды заклинаниями и круциатусов. 
Рон... Облегченно вздохнул и первым нарушил звенящую тишину:
— Ну наконец-то. Саламандер, если бы ты тянул еще месяц, я бы взял грех на душу и одарил б сам тебя Конфундусом. Мы с Гарри догадались еще на твоем том уроке в День Святого Валентина, что нам тогда не показалось... Когда ты при всех факультетах публично заступился за Гермиону и, перед тем, как отпустить нас пораньше, ты...
Гермиона закрыла лицо руками. Ее щеки запылали.
— Ах, я до сих пор помню этот поцелуй... Прости меня, Тина, Артемис... — прошептала она сквозь слезы, обращаясь к мужу, она осторожно поправила ему рыжие волосы. — Рон, прости. Я могу сказать тебе то же, что и он. Я тоже влюбилась в него ещё тогда... Но до последнего пыталась с этим тоже бороться... Простите...
— Ты была долго просто моей лучшей подругой, — мягко ответил Рон, после молчания. — И счастье твоё мне важно. Это ты прости, если не сумел его дать, но я тебя тоже люблю. Потому... отпущу, без единого судебного крючкотвора. Только давай сделаем это быстро, ради мальчиков. Им скоро в школу. Пуффендуй ждет своих барсучат.
- И я скажу так, дорогой! - кивнула мне супруга.
— Изгнание, — вдруг выпалил я, поворачиваясь к ним всем. Мое сердце колотилось где-то в горле. — Я попрошу Визенгамот об изгнании. Или о понижении лицензии до смотрителя старой музейной совятни, куда никто почти никогда не ходит. Мое имя... оно наделало и так ошибок, и... не должно пятнать хоть биографию Донни и Тонни. Когда они пойдут учиться, никто не должен тыкать в них пальцем из-за скандального профессора.
И в этот момент прямо из моей груди, там, где ребра сходятся над сердцем, раздался тихий хрустальный звон. Я едва не потерял сознание и закачался, запрокинувшись телом назад и повиснув на левитации неведомой магией. Не успел и моргнуть, как... Воздух задрожал, исказился, и на потертый персидский ковер спрыгнуло полупризрачное создание. Маленький лисенок, сотканный из густого лунного света, его шерсть мерцала белоснежным оттенком серебра, а глаза были цвета глубокого космоса. 
Гермиона подверглась тем же силам, почти в один момент со мной, ахнула, прижав ладонь к губам. Из-под ее пальцев, разрывая ткань блузки, выскользнула вторая зверушка — изящная лисичка, пушистая, теплая, состоящая из чистого солнечного золота. 
Лунный лисенок сделал неуверенный прыжок к золотому. Они ткнулись носами, издав звук, похожий на перезвон колокольчиков, и принялись играть, гоняясь за собственными хвостами-привидениями.
Звери прыгнули на руки — лунный - ко мне, солнечный - к Гермионе. Острая, холодная и одновременно согревающая вспышка пронзила наши сердца. Лунный лисенок лизнул меня в подбородок шершавым призрачным языком. По венам побежало жидкое пламя. Боль в старой спине исчезла. Я почувствовал себя восемнадцатилетним, полным сил, способным обогнать гиппогрифа. 
Золотой лисенок проделал то же самое с Гермионой. Усталость молодой матери двоих активных детей, груз супружества и наличия многочисленной родни — всё это осыпалось с нее золотой пыльцой. Она стояла посреди нашей гостиной возраста старшекурсницы Хогвардса, сияющая, с гладкой кожей и глазами, в которых плясали солнечные блики. Омоложение коснулось и Рона с Тиной — стресс ушел, морщины тоже с сединой, оставив лишь ясную, звенящую лёгкость.
Лисята снова вернулись к игре, теперь переплетаясь хвостами.
— Кажется, наши сердца сами проголосовали против Вашей ссылки, Профессор Саламандр, — дрогнувшим голосом произнесла помолодевшая Гермиона, делая шаг ко мне.

Глава 3. 

Разводы мы, заручившись согласием родителей обеих сторон, действительно оформили за три дня. Министерство, зная, кто такие Рон Уизли и Гермиона Грейнджер, сработало безупречно. Никакой огласки, никаких статей в «Пророке». Мы остались друзьями семьями — Рон часто ужинал с Сенекой и Дианой Грейнджер, обсуждая успехи мальчиков, а Тина сдавала ему комнату, увлеклись изучением пар, чьи сердца породили волшебных зверей (оказалось, явление крайне редкое, связанное с высшей формой эмпатической магии).
Лисята остались нашими питомцами и очень скоро подружились и с совой, и с Нюхлем, и... С Шебби и Лакши, упражняясь в шутливом споре, кто из них ярче и красивее сверкает). Я прихватил их в питомник Хогвардса, чтобы изучить и занести в справочник для будущих поколений. Ведь... Больше не было смысла прятаться от всего, что нас связывало, и больше не хотелось, с приятным волнением вернулся преподавать факультатив "Уход за магическими существами". Директисса Макгонагалл, всё-таки уломавшая Альбуса на свое преемство этого поста, хитро щурясь поверх очков-полумесяцев, отлично памятовала про то "приключение", потому... выделила мне не только все часы факультатива, но и кураторство над первокурсниками Пуффендуя. Того потока, где будут учиться близнецы Уизли. Чтобы мальчики были под присмотром. Под моим очень влюбленным, абсолютно счастливым и слегка нервным присмотром.
Донни и Тонни были вне себя от блаженства. 
— Значит, ты теперь официально - наш папа? — после моего рабочего первого дня спросил Тонни, болтая ногами, сидя на моё столе в кабинете Магозоологии. Новоиспеченные ещё одни любимцы, которых мы назвали Искорка и Эхо, попивали молочко со своими новыми друзьями, мурча и топоча лапками по настилам зооуголка комнаты.
— Ещё нет, но скоро, — кивнул я, одним глазом проверяя эссе третьекурсника о брачных танцах штырехвостов. А другим - правильно ли прописывает его брат простейшую таблицу "тавров" греческих подвидов.
Вошла Гермиона передать обед малышам и мне (да и просто она хотела дать почитать Тине что-то из некромантских романов из библиотеки). 
- Ой! - только и сказала она, невольно услышав наш разговор.
"Попалась, моя лисичка!" - отчего-то сам собою я... встал перед ней на одно колено, быстренько сколдовав кольцо для любимой. И предложил руку и сердце.
Она сказала: "Да".
— Ура! — завопили хором близнецы. — Теперь ты можешь целовать маму по-настоящему!
- Тише! Здесь вы - прежде всего, мои ученики, не заляпайте домашнее задание - слегка журя, я мягко потрепал каждого за ушко. - А то лишу Пуффендуй парочки баллов!
Свадьбу мы решили сыграть в Тайной Комнате, не дожидаясь каникул, но приурочив ее к нашему знакомству. 
Гермиона отказалась и от традиционных мантий, и от магловских пышных убранств. 
— Я хочу для тебя особенное, лисёнок! — заявила она, кокетливо погладив мне чуть вздернутый кончик носа и упорхнув к моей приёмной маме делать подвенечное платье.
Я сгорал от любопытства и предвкушения, но когда увидел его... Просто забыл как меня зовут: оно казалось сотканным из застывшего закатного тумана и расплавленного янтаря. Плотный лиф цвета слоновой кости оставлял полностью открытыми хрупкие ключицы и покатые плечи. Спина была обнажена почти до поясницы, удерживаясь лишь двумя тонкими золотыми цепочками, спускающимися вниз. Юбка состояла из сотен слоев невесомого газа, который переливался от бледно-лимонного до закатно-медового. Вместо фаты в ее каштановых, вновь ставших непослушными кудрях сидели крошечные бабочки и волшебная роса, переплетенных в диадеме из лепестков кремовых роз. Маникюр Гермионы украшала вязь рун вечной верности, светящаяся мягким телесным мерцанием.
Гостей было всего шестеро. Хагрид, в старом, маленьком фраке, плакал в бороду так, что дрожали стекла. Поттер, не успевший переодеться с джинсов и футболки, крепко обнял меня, сказав, что я наконец-то выгляжу человеком, которому дали дышать. Дамблдор явился в виде проекции своего старого портрета из кабинета директора, но его живые, смеющиеся глаза смотрели на нас с такой теплотой, что сомнений в благословении не возникло. Присутствовали, конечно, Рон, сжимающий в руках кубок с медовухой, сияющая Тина и главные свидетели переполоха — Донни и Тонни, которые сами захотели надеть маленькие парадные мантии факультета Пуффендуй, державшие Эхо и Искорку.
Церемонию проводил... Добби, на его голове сидел Нюхль с крылышками купидончика. Да, домовик Добби, которого мы вызвали специально. Он стоял на стопке книг, размахивая маленькой полуигрушечной палочкой, из которой сыпались золотые звезды.
— Нарекаю мистера Артемиса ("Ньюта") Фидо Саламандера и миссис Гермиону Джейн Уизли мужем и... ведьмой! — торжественно пропищал он.
Когда я наклонился, чтобы поцеловать свою невесту, мир, кроме неё, вокруг перестал существовать. Мои губы нашли ее — робкие, прелестные и притягательные. 
В ту секунду, когда они слились, произошло чудо. Лисенок лунного света и малышка солнечного света прекратили игру. Они встали на задние лапки напротив друг друга, вытянулись вверх, превратившись в две длинные полосы света — серебряную и золотую. Полосы обвились спиралью вокруг нас с Гермионой, поднимаясь от пола к потолку, сложившись в сердце и... Там, где они пересекались, вспыхивали созвездия, заставив даже далёкие старые знамена Гриффиндора и Пуффендуя светиться изнутри.. Свет уплотнялся, превращаясь в миллионы крошечных лепестков из бабочек — одни черные, впитавшие звездный свет, другие прозрачные, наполненные дневным солнцем. Потом лепестки посыпались на нас теплым душем из падающих звезд, убежавших в форму лисьи лапок и... Наконец, принявших форму Искорки и Эхо вновь.

Глава 4.

Позже, когда гости разошлись, а Хагрид увел сонных, счастливых близнецов в их комнатки пуффендуйцев, мы остались вдвоем в моем кабинете. Комната утопала в том самом звездопаде из лепестков. Они не гасли, а мягко пульсировали в такт нашему сердцебиению, освещая сумрак жемчужным светом.
Гермиона стояла у окна, и лучи луны путались в ее волосах. Открытые плечи, нежный изгиб шеи, линия спины, перечеркнутая тонкими цепями платья — я чувствовал, что сейчас просто сгорю, если не прикоснусь к ней.
— Они выросли, — тихо сказала она, имея в виду наших мистических компаньонов. Золотая и серебряная магические сферы, полупрозрачные и искристые, в которых дремали лисы, теперь висели под потолком, они плескались там в волшебном сиянии, размером с хороших охотничьих собак. — Стали взрослыми духами-хранителями.
— Я, к своему стыду, не успел их изучить так быстро, как хотел б... Но уверен, что они питаются счастьем, — ответил я, подходя сзади. 
Я робко провел щекой по её лопаткам и затылку, сверху вниз туда, где начиналась открытая спина. От одного этого осознания стало жарко. 
— Я думал, мое сердце сошло с ума, Мони, — прошептал я. — После войны, после тюрьмы, после всех тех мытарств. Я носил его в кармане рядом с взрывопотамом. А оказалось, оно просто ждало твоего разрешения.
Она повернулась в моих объятиях. В ее глазах отражались целые галактики, рожденные нашими лисятами.
— Я знаю, ты тоже помнишь тот сон про магию Энигмы, Ньют, где мы в лесу... 
Я не дал ей договорить, гладящим жестом распуская ей причёску и расстегивая свою извечную безрукавку (она сама попросила меня не менять привычный костюм на торжество).
Я поднял ее на руки легко, словно она весила не больше пушинки и легонько покружил. Она стеснительно - доверчиво прижалась к моему сердцу. И тут... Мои губы и руки снова нашли ее, жадно, изучая каждый миллиметр, боясь верить своей сбывающейся мечте, заново, но теперь наяву знакомясь с девушкой, которую я любил, как мне сейчас казалось, всю жизнь. 
Мои ладони скользнули по ее открытым плечам, спустились вдоль позвоночника. Платье соскользнуло с нее беззвучно, распадаясь облаком солнечной пыльцы. Под моими пальцами и дыханием оказалась хрупкая и маленькая карта ее тела, испещренная следами героини, которыми я восхищался- старыми шрамами от битв и... родов (как я угадал тогда?!.. - я не нашёл ответа, потеряв голову от томления и... смелости - я повалил её на свой стол и стал лобызать её шею и животик, чуть прикрывая его самый низ и ее грудь, оставшись в одних брюках). Она отвечала мне с осторожной исследовательской робостью, с какой когда-то листала страницы «Истории Хогвартса», проводя кончиками пальцев по моим старым шрамам, целуя ямочку между ключицами.
На точно укрывали крылья из живых, прохладных лепестков лунного света. Над нами кружили взрослые духи-проводники, создавая купол из мягкого свечения, оберегая наше пространство от всего мира. Здесь не было места стыду или спешке. Была только тихие взаимные стоны и бесконечное сплетение объятий.
Ее пальцы запутались в моих рыжих кудрях, прижимая меня ближе. Когда волна наивысшего блаженства накрыла нас, комната вспыхнула ослепительным белым светом. Серебряный и золотой духи метнулись навстречу друг другу, сливаясь в единое целое на одно мгновение, и рассыпались миллиардами настоящих, живых звездочек, которые втянулись в потолок, навсегда запечатлевшись в древесине старинного замка...
Не помню через сколько мгновений спустя, с лёгкой полудремой мы полулежали на кресле-качалке. Головка Гермионы, одетой в легкое кимоно покоилась на моем плече, снова в привычной старинной расстегнутой рубашке, и я слушал, как успокаивается ее сердце. 
— Знаешь, — сонно пробормотала Гермиона, рисуя узоры на моей груди, — кажется, моим сыновьям придется привыкнуть, что их отчим — самый известный магозоолог, куратор Пуффендуя и ходячий заповедник астральной фауны.
— Главное, что он постарается быть не хуже, чем их отец, — ответил я, целуя ее в лоб.
Где-то в коридоре послышался топот маленьких ног. Дверь скрипнула. Мы переглянулись, мгновенно приводя в порядок разметавшиеся листы и карты бытовыми чарами, но оставляя в воздухе легкий аромат магии.
В кабинет заглянули две заспанные мордашки Донни и Тонни. Они были в пижамках...с лисятами.
— Пап? — протянул Тонни. — Нам приснилось, что с потолка идет снег из звезд. Можно к вам?
Я встал с Гермионой и создал маленькие подушки с одеялком на качалку. Два чуть курносых метеора тут же нырнули под него, их мама обняла их обоих с одной стороны, я - с другой.
Впереди была целая вечность, полная уроков по уходу за соплохвостами, собраний кураторов потока), новых открытий в области эзотерической зоологии и... моей любви, которая оказалась самым хрупким и самым прекрасным, и бесконечно волшебным, что блестинок следов лапок маленьких искристых лисят...

[GazeRo888]

#эксперимент
Лучшее заклинание :)

(Как все было до... )

Тонни ткнул меня локтем в бок так, что я чуть не уронил серебряную вилку.
— Смотри, — прошипел он мне прямо в ухо, брызгая в глаз тыквенным соком. — У профессора Флитвика пятки сверкают! Это потому что его учебники опять на завтрак съели лимонную дольку?
Я фырнул. Он всегда придумывает самое смешное. Мы с ним рыжие, конопатые, курносые и вообще одно лицо, только у меня веснушка под левым глазом, а у него — над правым. И мы первоклашки Пуффендуя. 
Проблема в том, что мы привыкли шалить. Дома, у нашего нового папы, Ньюта, это называлось «допустимое замаскированное наблюдение :) за повадками Нюхля». А здесь, в Хогвартсе, директор Макгонагалл называет это «нарушением школьного распорядка». 
Вчера мы превратили лестницу на Астрономическую башню в эскалатор. Ну, просто чтобы быстрее было. Сегодня утром выпустили из теплицы Профессора Стебль десяток летающих кочанов ойкающей капусты, которые гонялись за слизеринцами. Было очень весело, пока капуста не попыталась съесть галстук Хагрида. 
Нас поймали. Директор Макгонагалл смотрела на нас поверх своих очков так строго, что даже мои веснушки захотели сбежать со щек.
— Мистер Тодд... — начала она (мы разрешаем называть себя Донни и Тонни, но ей лень запоминать). — И мистер Энтони. Вы позорите свой факультет.
— Мы не позорим, мы его веселим! — бодро отрапортовал брат.
Тут дверь кабинета приоткрылась, и внутрь просунулась знакомая взъерошенная макушка. Кудрявая рыжеватая челка падала тому, кто пришёл, ровно на один глаз, а нос был такой же вздернутый, как у нас. Профессор Саламандер. На вид — юноша-студент, которому самому бы сидеть за партой, а по паспорту — давний, как мы поняли, но лучший в мире, магозоолог и самый прекрасный на свете папа. Приемный, конечно, но попробуй объясни это сердцу, когда он печет для нас (вместе с мамой, Гермионой) фирменные пироги с патокой.
— Минерва, голубушка, — пропищал он голосом, полным вселенской надежды. — Они же еще маленькие. В них бурлит жизненная сила! Сегодня для снятия гиперактивности на факультативе «Фантастические твари» я дам им вычесать щетинобрюхов. Щетинобрюхи отлично вытягивают лишнюю энергию...
Директор Макгонагалл сняла очки и устало потерла переносицу.
— Мистер Саламандр, они вчера пытались накормить Флитча кормом для котов-лунатиков, чтобы посмотреть, будет ли он мяукать на полнолуние. Вычесывание щетинобрюхов — это поощрение в такой неуправляемости. 
— Тогда... — папа вдруг хитро улыбнулся, и его нос сморщился точь-в-точь как у кролика-пчишки и прошептал ей на ушко. — Я сам их проучу. Лично. Методами эмпатической зоологии.

(1-сна)))

Макгонагалл посмотрела на наши перепачканные черничным пирогом физиономии, потом на сияющего Ньюта, тяжело вздохнула и махнула рукой, еле слышно ответив:
— Только без очередного разрушения замка, Артемис. Проучи их так, чтобы они увидели себя со стороны.
Кабинет факультатива выглядел как склад безумного чучельника после землетрясения. Но посреди этого хаоса стоял пустой стол, освещенный теплым золотистым светом.
Ньют поправил свое пальто, которая вечно топорщилось от спрятанных в карманах зверушек, и посмотрел на нас абсолютно честными глазами.
— Итак, сынки. Проблема вашего поведения в том, что вы считаете хаос забавным. Сейчас мы это исправим. Задание простое. Видите эту коробку?
На столе стояла резная шкатулка. Он щелкнул пальцами. Крышка откинулась, и оттуда вырвался пищащий рой. 
Орды микипупсов! Неопасные, но жутко вредные волшебные полукрыски-полузмейки. Серые, пушистые, с крошечными лапками-ручками. Они заверещали сотней противных голосков и бросились врассыпную по всему кабинету, хватая всё блестящее.
— Ваша задача, — спокойно продолжил Ньют, делая пометку в журнале, — поймать всех микипупсов до единого.
— Легкотня! — хором выдохнули мы и ринулись вперед.
Но на деле, а не на словах, волшебные зверушки оказались ещё более быстрыми, чем наша жажда баловства: одна из них залез мне за шиворот, другая стащила у Тонни шнурок с ботинка. Пока мы ловили этих поганцев, выяснилось главное. Каждый микипупс держал в зубах кусочек чего-то перламутрового. Разбежавшись, они растащили по всем углам, шкафам, люстрам и даже по рогам каменного единорога в коридоре кусочки жемчужных ягод. 
А на столе лежал незаконченный пазл. Огромный, мерцающий. Картина спящего единорога, именно того вида, какого надо было собрать в домашнее задание. 
Чтобы сделать это, нужно было найти все 88 дольки ягод, отобрать их у визжащих микипупсов (которые швырялись ими друг в друга и в нас) и выложить идеальную форму магической коняшки.
Мы пыхтели битые полтора часа. Кабинет превратился в поле битвы. Жемчужная крошка хрустела под ногами. Тонни сидел верхом на книжной полке, пытаясь достать последнюю ягодку из пасти особо наглого микипупса. Я висел вниз головой, зацепившись мантией за канделябр. 
И тут раздалось вежливое:
— Кхм-кхм. Посторонитесь, молодые люди. У меня сеанс самоистязания через полчаса, я должен репетировать падение.
Это был Почти Безголовый Ник. Его голова болталась на паре сантиметров кожи, а сквозь полупрозрачное тело была видна гора разбитого фарфора — кабинет стремительно наполнялся призраками. За Ником плыл Барон Истории — самый занудный призрак школы, который обожал читать лекции о дате подписания Эдинбургского пакта 1428 года. Он увидел рассыпанную жемчужную пыль и немедленно начал монотонно вещать о химическом составе перламутра.
Но самым страшным были, откуда ни возьмись, как из-под земли выросшие домовики. Откуда-то снизу, кружась в фуэте, полезли толпы домовиков-балерин. В пачках, с пучками укропа на голове, они начали собирать осколки чашек, протирать пыль и ставить нам подножки своими пуантами, напевая фальшивыми сопрано: «Ах, какой беспорядок, маэстро Ньют будет недоволен!»
Хаос достиг апогея. Миципупсы верещали, Барон гудел об аграрной реформе XIV века, балерины крутили фуэте, а мы с Тонни сидели на полу, покрытые липким жемчужным сиропом, и понимали, что быстрее тронемся умом, чем просто поймём, что к чему. 
Я огляделся в поисках папы, чтобы пожаловаться. Он якобы пытался навести порядок, тянулся за микипупсом на шкафу, поскользнулся на лужице сиропа, замахал руками, врезался в глобус, тот покатился и сбил стремянку, на которой стоял Тонни. Брат рухнул прямо в центр стола, аккурат на разложенные нами детали пазла. 
Раздался тихий, идеальный щелчок. Последняя деталь встала на место. Спящий единорог вспыхнул мягким лунным светом.
Наступила звенящая тишина. Смолкли микипупсы, зависли в воздухе балерины, поперхнулся своей лекцией Барон.
"Профессор Саламандер" вылез из-под перевернутого аквариума с жаборослями, отряхнул колени и посмотрел на картину. Потом на нас. В его глазах плясали такие знакомые ласковые рыжие чертики.
— Что ж, — сказал он, почесывая чуть вздернутый нос. — Формально задание выполнено. Единорог собран. Но видели ли вы себя со стороны, шилопопки?
Он подошел к столу. Вместо того чтобы ругаться, он сгреб нас обоих — липких, пахнущих пылью веков и крысиным визгом — в свои худоватые, но невероятно крепкие объятия. От него пахло шерстью невиданных зверят, нашей мамой и маленьким солнышком.
— Лучшее заклинание против непослушания знаете какое? — тихо спросил он, ероша наши одинаковые рыжие вихры.
— Экспеллиармус? — предположил Тонни, пытаясь незаметно вытереть руки о его жилетку.
— Нет, — улыбнулся папа. — Самое сильное контрзаклятие — это уважать меня, вашу маму и учителей. Потому что когда вы устраиваете балаган, кто-то обязательно наступит на хвост нюхлеру. А нюхлеры злопамятные и обидчивые. И тогда вместо вкусного ужина вас ждет диета из дождевых червей.
— Как профессор Слагхорн? — ужаснулся я.
— Примерно, — кивнул Ньют. — Хотя ему, кажется, даже нравится.
Сверху спланировал Безголовый Ник, деликатно кашлянул:
— Бесподобный урок педагогики, коллега. Я запишу его для своего клуба унылых привидений.
Ньют подмигнул, но прижимать нас стал только сильнее.
— Кажется, завтра нам предстоит долгий разговор с директором Макгонагалл, — пробормотал он. — Но я надеюсь, она оценит художественную целостность вашего единорога. 
Мы переглянулись. Быть главными хулиганами Пуффендуя оказалось здорово. Но быть сыновьями Ньюта — заклинание куда более мощное. Даже если ради этого приходится собирать пазлы среди орд визжащих микипупсов и танцующих лопоухих сорванцов с укропом на плешивых макушках.

2 - и... наяву )

...Если честно, я думал, что знаю толк в хаосе. Хаос — это когда Донни подсовывает мне вместо зубной щетки хвостик шуршунчика. Или когда мы меняем местами таблички на дверях туалета Миртл и кабинета Зельеварения. 
Но то, что устроил наш приёмный папа в кабинете своего факультатива — это был высший пилотаж. Настоящий, ядреный, незабываемый бедлам.
— Ваша задача, — сказал он тогда эхом, куда-то подевавшись, своим ангельским голоском, — проявить командный дух.
«Командный дух», в виде микипупсов (такие ехидные полукрыски-полузмейки), сразу цапнул меня за палец, спер значок старосты с мантии случайно зашедшего пятикурсника-Когтевранца и уволок его под шкаф. 
Донни решил, что загонять их метлой — скучно. Он трансфигурировал свою сумку в маленькую собачку породы терьер. Идея была гениальной! Терьер лаял голосами павианов, микипупсы пугались, роняли жемчужные ягоды, а мы должны были их подбирать. Только вот они быстро смекнули, что к чему, перестали разбегаться и пошли в контратаку. 
Через двадцать минут сумка брата-собачка запуталась поводком в бороде Полтергейста Пивза (тот заглянул на шум, получил горстью жемчужной пыли в нос и улетел жаловаться), а я обнаружил, что вишу на люстре. Подо мной танцевали домовики-балерины. Целые толпы! Откуда Хагрид взял столько пачек размера XS?! Они прыгали вокруг огромной ноги Почти Безголового Ника, который застрял в стене и теперь жалобно просил передать леди Гризельде, что он задерживается. 
А в углу сидел зануда-призрак, Учитель истории. Микипупсы выстроили из украденных ягод слово «ПРИДУРКИ», и Барон Истории принял это за наглядное пособие. 
— Обратите внимание, господа студенты, — гундосил он, паря над потолком. — Данный рунический символ эпохи упадка наглядно иллюстрирует деградацию образовательной системы во времена правления королевы Мэб...
Я посмотрел вниз. Мой брат Донни, снова ставший человеком, стоял по колено в жемчужном желе и пытался вытащить застрявшую между половицами волшебную палочку.
И тут я понял гениальный план папы. Ему не нужен был собранный единорог. Ему нужно было, чтобы мы сами прекратили этот карнавал преисподни . 
— Донни! — крикнул я. — Забудь про палочку! Собирай красные куски слева, я беру синие справа! Балерины, вальс номер три, живо расступились!
Мы работали как проклятые. Мы ныряли в горы старого тряпья за убегающими микипупсами, извинялись перед Ником, отдавшим нам свой кусок пазла («О, благородные мученики порядка!» — всхлипывал он), затыкали Барону историю его же собственным параграфом и строили пирамиду, чтобы достать последнюю ягоду с рожка каменного единорога. 
Когда последняя деталь встала на место со звонким «крак», вся эта нежить просто растворилась. Домовики сделали прощальное гран-плие и исчезли с хлопком, оставив после себя запах лаванды. Призраки утекли сквозь стены. Миципупсы свернулись клубочками и захрапели в банке из-под лакричных конфет.
В кабинете стало идеально чисто. Только мы с братом стояли посреди комнаты, похожие на две ходячие сахарные скульптуры.
Папа вышел из-за шторы, где он якобы искал «выпавшую контактную линзу любимой саламандры». На нем не было ни пылинки. Курчавая челка по-прежнему кокетливо закрывала один глаз.

P.S :)

— Ай-яй-яй, — протянул он, глядя на наше боевое крещение жемчугом. — Какие вы у меня... инициативные.
Он не стал снимать с нас баллы. Не стал заставлять чистить котлы. Он просто шагнул вперед и сгреб нас в кучу-малу. Рыжую, липкую, теплую. 
— Знаете, почему ваша мама волнуется, когда вы сбегаете в Запретный лес? — спросил он, и его голос вдруг перестал быть похожим на голос студента-шалопая. Он стал нормальным, взрослым. Папиным. — Не потому, что там акромантулы. А потому, что она любит ваши рыжие носы целыми.
Я уткнулся носом в его плечо. Оно было острым, но надежным.
— То есть, — глухо пробубнил я, — лучшее заклинание — это «Люмос» в сердце родителей?
— Лучшее, — засмеялся он, и его нос смешно дернулся. — Да, и оно произносится так: «Папа, мы больше не будем выпускать мантикр из чемодана». 
— А второе условие? — подал голос Донни откуда-то из-под моей левой подмышки.
— Второе — искренне верить, что говоришь правду, — серьезно ответил Ньют. — А сейчас - марш в душ. Иначе Директор придет к нам на чай, увидит ваш жемчужный панцирь и решит, что в замке завелись новые, неслыханно красивые волшебные зверята. И я вынужден буду вас занести в свой учебник, а я ведь не планировал пока это делать 
Мы шли по коридору, оставляя на старинных плитах мокрые радужные следы. И я точно знал: завтра мы, может быть, и натянем кому-нибудь из слизеринцев шляпу на уши. Но сначала спросим разрешения у папы. Просто на всякий случай. Чтобы не портить идеальный пазл магии его сердца.