oт Yosae Sinsa

[Yosae32Sinsa]

#посвящение
Последние секреты Помпей
(Высокий уровень +18!)
(с признательностью GelyaYatsik )

Историческая справка: Марк Корнелий Флакк, «Хроники Помпей», 79 год н.э. - Запись неизвестного: о последнем месяце существования сего града гласит: "Братья Адриан и Сильвий Лукуллы правили городом так, словно сам Юпитер наделил их правом решать судьбы смертных. Но даже боги не властны над гневом Везувия».

Глава I. Золотая клетка 

Помпеи в тот закатный час задыхались от роскоши. Мраморные полы виллы наместников остывали после дневного зноя лишь к полуночи, когда рабы выливали на них десятки амфор ледяной воды из альпийских источников. Воздух был густым, пропитанным запахом жареного кабана с медом, египетского лотоса и сладкого фалернского вина. 
На ложе у триклиния возлежал недавно взошедший на трон правителя рыжевласый и ... Из, одному ему понятного, побуждения слегка подводивший лик пудрой и тушью - Адриан Лукулл. Его туника цвета темно-темно-сине-серого, с золотыми нитями, была украшена светлыми узорами и таким же плащом и была сколота фибулой из черного оникса. Он всегда носил более темное — цвета бездны, в которой исчезают его враги. Рядом, залитый мягким светом масляных ламп, сидел его брат, схожий с ним очень, Сильвий. На нем была тога цвета слоновой кости. Светлое было его броней; он хотел казаться чистым перед лицом гниющей империи.
Между ними, на цепи тонкой работы, но все же - цепи, сидела Айла. 
Она выглядела чужеродным цветком в этом саду тщеславий и секретов. Кожа северянки, бледная, как паросский мрамор, почти светилась во тьме. Густые волосы цвета почти снега падали на плечи дикими волнами, а черные брови придавали ее нежному, почти детскому лицу выражение первобытной угрозы. Она куталась в грубую гальскую шерсть, игнорируя шелковые подушки вокруг, старательно отодвигаясь подальше от юношей. 
— Ты боишься, что я кусаюсь, хорошенькая варварка? — кокетливо протянул Адриан, снова придвигая ей золотой поднос с виноградом, апельсинами и восточными сладостями вперемешку с алмазами и жемчугами да сапфирами. — Налетчики твоего отца-дикаря грабили наши торговые суда и достойных граждан, пока мой легион не насадил их головы на пику. Тебе же повезло. Тебе подарили виллу, рабынь и милость самого наместника всей Помпеи.
Айла подняла на него прозрачные серые глаза. В них плескалось холодное озеро ее родины, а не страх пленницы легионеров.
— Твои "честные граждане" жиреют от невольного труда моих старцев, римлянин. И я сплю на шелках, которое ты содрал с кровью мертвых девочек моей деревни.
Сильвий, вступивший на престол куратора Помпей, одновременно с ним, болезненно поморщился. Он до последнего противился тому, чтобы держать дочь вражеского вождя в заложниках именно здесь, среди кучки поместий продажных патриций. Но Адриан настоял. Для брата это была лучшая фигура в партии подобострастия перед цезарем.
В углу залы, скрытый тенью колонн, стоял Гай Валерий — личный телохранитель братьев. Рыжие кудри, выбивающиеся из-под кожаного шлема, голубые, как тирренское море. Он служил им восемь лет, несмотря на молодость, но сегодня его сердце сводило спазмом. Он смотрел, как Адриан смотрит на Айлу — не как на политический капитал, а как на диковинную заморскую игрушку, которую интересно присвоить, распаковать и... сломать. 
Когда пир закончился и пьяная знать повалилась под стол, повелитель поднялся. Он подошел к девушке, щелкнул пальцами, и стража отстегнула цепь. 
— Пойдем, дикая киска. Я обучу тебя искусству любви по-римски.
Он настойчиво и с нажимом потащил ее в свои покои. Гай дернулся вперед, но наткнулся на обеспокоенно-расстроенный взгляд Сильвия. Наместник в бежевом едва заметно качнул головой: «Не сейчас».
Двери закрылись. За ними раздался треск разрываемой ткани и долгие крики, заглушаемые поцелуями.

Глава II. Маска белого золота

У брата Сильвия была традиция. Раз в месяц, в полнолуние, кто-то из знатных граждан Помпеи находил утром свой дом разграбленным, а семью — связанной, как минимум одного впридачу их раба или соседа, на месте сего невеселого удовольствия правителя - мертвым. Бандитом указывали таинственного человека в маске из белого золота, закрывающей лицо целиком, в одеждах центуриона. Никто не знал, что под этой маской скрывается сам правитель города. Это давало ему власть от страха шепчущихся горожан и безнаказанность, ведь свидетелей никогда не оставалось — их душили гарротой люди в таких же масках.
Утром следующего дня город облетела новость. Знаменитый гладиатор-фракиец, любимец толпы, найден в своей камере с перерезанным горлом. А рядом, на стене, углем нарисована маска.
Гай стоял на тренировочной арене, наблюдая за новобранцами. К нему подошел Сильвий. Сегодня на нем была хламида цвета эдельвейса.
— Мой брат сошел с ума, — тихо сказал он, глядя на песок. — Казна пустеет. Чтобы задобрить цезаря и отвлечь народ от запаха серы, который идет с горы уже третью неделю, ему вдруг понадобились игры. Настоящие игры.
- Смерть дочери вождя галлов вызовет фурор. Я выставляю Айлу послезавтра. Против грека. - раздалось за их спинами капризно и тоном, не терпящим возражений.
Сердце Гая пропустило удар. Грек Леонид прибыл в Помпеи три месяца назад. Высокий, с глазами черными, как обсидиан, и руками философа, которые внезапно оказались руками убийцы. Он убил троих преторианцев, прежде чем его взяли. Но в застенках они с Айлой нашли друг друга. Они были помолвлены еще там, на севере, до того как римские орлы разорвали их земли.
— Если она выйдет на арену, толпа разнесет амфитеатр, — процедил, виновато пряча глаза перед охранником, Сильвий. — Галлы служат в наших вспомогательных когортах. Их слишком много в городе.
— Пусть режут друг друга, — пожал плечами второй наместник кесаря. — Мне нужна любовь народа и порядок. Или хотя бы видимость их. Готовь девушку, Гай. И ... - он отвел в сторону телохранителя. - И присмотри за моим братцем. Он заходил к ней ночью. Боюсь, девственность — единственное, что удерживает ее отца от нового восстания, а она больше не девственница.
Вечером Гай принес Айле воду. Она сидела в купальне, механически смывая с кожи следы рук и губ ненавистных братьев. Ее движения были плавными, но внутри нее бушевала буря.
— Завтра бой, — сказал Валерий, ставя амфору. — Против Леонида. Адриан хочет твоей смерти ради денег. Сильвий не может с ним сладить.
— Сильвий трус, — ровно ответила Айла, не поднимая глаз. — Он носит белые одежды, потому что боится испачкаться в крови, но пьет ее устами своего братишки каждый день. Они могли бы отпустить меня к отцу. Взамен на мир.
— Он под пятой брата, а тот - такой же наместник Рима. Ему плевать на мир, если империя требует зрелищ.
— А тебе? — Айла впервые посмотрела на него. — Зачем ты служишь этим крашеным ведьмам в облике мужей, рыжий пес? Твоя верность пахнет дешевым маслом для ламп.
Гай сглотнул. Эта невольница видела его насквозь. Он охранял тиранов, мечтая однажды стать достаточно сильным, чтобы убить их обоих и забрать эту невозможную, колючую женщину себе. Спасти ее. Любить ее уже не только в снах и мечтах. Мысли, недостойные солдата, граничащие с государственной изменой.
— Моя верность стоит дороже твоей жизни, — выдавил он. — Ложись спать. Завтра будет долгий день.

Глава III. Песок, кровь и ложь

Амфитеатр ревел. Двадцать тысяч глоток требовали крови. Солнце палило невыносимо, запах немытых тел смешивался с ароматом благовоний, которыми щедро окропляли трибуны.
Айлу вытолкнули на песок. На ней была лишь легкая кожаная сбруя, едва прикрывающая грудь, и короткая юбка. Белые волосы разметались по плечам. Толпа ахнула от такой контрастной красоты.
Навстречу ей вышел черновласый, чуть смуглый от палящего солнца арены, Леонид. Ему дали тусклый гладий и сеть. 
Они смотрели друг на друга через раскаленный воздух арены. Никаких слов не требовалось. Трубы взревели.
Леонид не стал нападать. Он кружил, экономя силы. Айла двигалась иначе — рвано, непредсказуемо, используя женскую пластичность, уходя от ударов так, словно танцевала на льду своих родных озер. Она обезоружила его одним точным ударом ноги по запястью, перехватила гладий и приставила к его горлу.
Толпа замерла. Ждать милосердия от дикарки? Но вместо удара Айла отбросила клинок, упала на колени перед Леонидом и обвила его шею руками, пряча лицо на его груди.
"Живи", говорили ее дрожащие плечи. "Я умру следом." Трибуны зароптали. Кто-то кинул яблоко. Помпеи, как и Рим, любили страсть, но ненавидели отказ от убийства. И тут на императорскую ложу обрушилась тень. Человек в маске из белого золота. Адриан.
— Какого Ареса здесь творится?! — заорал он, вскакивая. — Где дисциплина?! Выставить их обоих против львов! Сейчас же!
Рабы открыли клетки. Из мрака выскочил старый самец в шрамах, ослепленный солнцем и разъяренный запахом железа. 
Леонид успел подобрать только один трезубец, который забыли убрать после убитого гладиатора. Айла схватила сеть. 
Зверь прыгнул. Леонид принял удар на древко, трещина прошла до самых костей его руки. Хищник сомкнул челюсти на его плече. Айла накинула сеть, запутывая хищнику лапы, и всадила подобранный с песка гладий ему под лопатку. 
Лев рухнул, подмяв под себя грека. Животное было мертво, но челюсти не разжимались, дробя ключицу Леонида. 
Адриан побагровел. Зрелище вышло слишком дорогим: грек жив, дикарка покрыта славой, деньги потрачены, а ненависть толпы к братьям-управителям растет.
— Убейте его, — прошипел он страже, указывая на Леонида. — Медленно.
Стража шагнула к арене. Но путь им преградил Гай, обнажив гладиус.
— Стойте. Приказ наместника Сильвия. Грека доставить в эргастул. Живым. Для допроса.
Это было безумием. Противоречить Адриану публично означало подписать себе приговор. Но Сильвий действительно кивнул из тени ложи. Он понял: смерть грека даст Айле лишние мучения, он не хотел, чтобы она испытывала их. Жизнь ее даст, он все еще хотел в это верить, рычаг давления на сумасшедшего политикана, который был с ним одной плоти.
Тот смерил и его, и телохранителя взглядом, полным обещания мучительной смерти позже, и отступил.

Глава IV. Узурпация пеплом

Ночь опустилась на город тяжело, как мокрое одеяло. Гора Везувий курилась сильнее обычного, роняя серый пепел на черепичные крыши.
Адриан пил вино в своем кабинете. Его трясло от унижения на арене. Больше всего его бесила не выходка Айлы, а то, что сентиментальная нюня, делившая с ним молоко матери и имя отца, посмела перечить ему, да еще руками наемника. Телохранитель становился слишком влиятельным. Брат начинал слушать этого рыжего мальчишку чаще, чем собственную кровь. Эй, а ведь он тоже, сатир его дери, засматривался на похищенную девчонку!
— Приведи ко мне грека, — бросил он дежурному легионеру. — Одного.
Леонида притащили, избили, но держали на ногах. Темные глаза грека лихорадочно блестели.
Адриан обошел его кругом.
— Знаешь, почему ты еще жив? Потому, что твоя маленькая северная шлюха отказывается есть, пить и открывать рот, если тебя нет рядом. Она звала тебя в моей постели, счастливчик. А счастье так недолговечно...
Резким движением Адриан сорвал с себя тунику.
— Теперь ты умрешь. Я уже провозгласил народу тебя изменником и посягателем на славу и покой Помпей. Но сначала я вот что тебе скажу, что... мой брат тоже попробовал твою невесту, но... Все я ж возьму ее, обратно. Прямо на твоих глазах. Я прикажу привести ее сюда. Посажу на свои колени, и мы...
Леонид плюнул ему в лицо кровавой слюной. Адриан улыбнулся. Удар кулаком в гортань оборвал крик грека. Наместник бил методично, превращая лицо пленника в бесформенное месиво, ломая пальцы, наслаждаясь каждым влажным хрустом. Когда тело Леонида обмякло, Адриан, тяжело дыша, расстегнул пояс и отдал приказ. Полуживого бойца держали дюжие прислужники, заставляя на все смотреть и не давая крикнуть. Несчастную действительно толкнули в его покои, не снимая цепей с рук и ног и завязав ей глаза и рот, и он, как павлин, стал кружить вокруг нее, своим поясом поглаживая ее шею, губы, низ живота и щекоча им ей грудь. Он сказал окатить девушку водой так, чтобы ее платье намокло до практически прозрачности. Убирая ей прилипшие влажные волосы, наместник завязал цепи так, чтоб она не могла пошевелиться, и стал водить кусочком то льда, то воска по лицу и телу, перемежая это с методичным срыванием с нее одежды.
И, едва он вошел во вкус окончательно, распаляемый стонами прелестной варварки, в этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял Сильвий. Лицо - цвета мела.
— Брат... Что ты творишь?! Одумайся! — выдохнул он, делая знак своей охране (среди которой и был Валерий) одеть и увести девушку. — Гонец из Рима. Сенат отозвал нас. Обвинение в казнокрадстве и подстрекательстве усиления войны с галлами. Завтра утром в порт войдет либурника с векселями на наш арест с последующей казнью. Нам нужно бежать. Сейчас.
Адриан медленно повернул голову. Его глаза налились черной яростью. Он был в процессе абсолютной власти над чужими жизнями, и этот ритуал прервали.
— Закрой дверь, Сильвий. Я занят.
— Город потерян! — закричал Сильвий. — Если нас возьмут, Цезарь заберет все поместья! Айлу тоже! Брось его!
Адриан посмотрел на умирающего грека, потом на брата. Решение созрело мгновенно. Наслаждение можно получить и другим способом — самым изысканным.
— Ты прав, — неожиданно спокойно сказал он, оправляя одежду. — Собирай в дорогу казну. 
Он перешагнул через Леонида и направился к выходу, но задержался:
— Гай пусть приведет эту неотесанную сучку в нижний карцер. Она будет подвергнута казни за подстрекательство. Я прийду позже, прощусь с ней. По-своему.

Глава V. Похищение спасителя

Сильвий остался ждать в коридоре, белый силуэт на фоне черных теней, едва отбившись от расспросов послов с Империи и высокопоставленных заместителей. Он опять опоздал и... Уже слышал рык брата за дверями камеры Айлы. Слышал ее отчаянный, захлебывающийся крик. 
Его душа металась между долгом перед империей и совестью. Он допустил это. Допустил, чтобы его буйнопомешанный брат касался женщины, которая должна была достаться ему, Сильвию, пусть даже таким грязным способом. Он планировал сделать ее законной женой, очистить имя ее отца и использовать союз с галлами для спасения Помпей. Но теперь планы рушатся и времени не было.
Юноша развернулся и побежал. Не к сокровищнице. К арсеналу. 
Он ворвался в комнату отдыха ночной стражи. Там, развалившись на скамьях, храпели двое мужчин в одежде центурионов и масках из белого золота — запасной комплект для развлечений Адриана.
Сильвий действовал быстро. Он стащил с одного из спящих маску, тунику и плащ. Надел на себя. Металл маски был холодным и тяжелым. В нем невозможно дышать, зато никто не узнает лица.
Так наместник спустился в карцеры. 
Айла висела на цепях, полуобнаженная, истерзанная ударами кнутов. Кровь стекала по ее бледным бедрам. Она подняла голову, и в ее глазах вспыхнуло узнавание сквозь пелену боли. Она ждала продолжения пытки.
— Тише, — голос из-под маски звучал глухо. — Я уведу тебя.
Он начал снимать замки. Айла смотрела на светлые складки туники, видневшиеся из-под брони. Только Сильвий носил такое чистое белье даже в караулы.
— Сильвий? — прошептала она.
— Бегом! — рявкнул он, срывая цепи с ее запястий и накидывая на нее свой плащ.
Они бежали по подземелью. Навстречу им, привлеченные шумом, вышли два легионера. Сильвий, не колеблясь, всадил короткий меч одному в горло. Второй поднял копье.
Из-за поворота вылетел верный Гай. Его рыжая грива мелькнула в свете факелов. Копье лязгнуло о сталь гладиуса телохранителя. 
— Третий выход! Через термы! — крикнул самоотверженный друг наместника, оттесняя солдата. — Я задержу их!
Сильвий толкнул Айлу дальше. Девушка, шатаясь, побежала вверх по лестнице, ведущей к термальному комплексу Стабианских бань.

Глава VI. Дыхание преисподней

Они выбежали на улицу. Ночь превратилась в сумерки. С неба падал теплый серый снег. Везувий перестал просто дымиться. Внезапно склоны горы лопнули, выплевывая фонтан оранжевого огня. Земля дрогнула.
— Леонид! — вдруг завизжала Айла, пытаясь вырваться обратно, в рушащийся ад подземных ходов. — Леонид там!
Сильвий с отчаяния дал ей пощечину. Впервые в жизни он ударил девушку.
— Он мертв! Все мертвы! Беги за мной!
Землетрясение сбросило статую Громовержца с фронтона храма Юпитера. Мраморная рука божества разлетелась в пыль в трех шагах от них. Народ и звери в панике метались по улицам, погребая слабых.
Сильвий осторожно тащил Айлу к южной стене, где у него стояла запряженная колесница. До порта — спасение, корабль, Рим, жизнь.
— Отпусти меня, — прохрипела Айла, спотыкаясь. — Я не пойду с тобой. Ты такая же змея, как твой брат. Ты дал ему ключ от моей камеры.
— Я спас тебя! — взвыл ошарашенный Сильвий, оглушенный ревом просыпающейся горы.
— Ты позволил торговать мной! — Она вцепилась ногтями в его руку под белой туникой. — Выставить на потеху толпы для съедения дранными кошками ради ржавого серебра!
Колесница, что неслась без возницы мим, тлчно демоны Плутона ее гнали, перевернулась от очередного толчка. Лошади с ржанием понеслись прочь, топча бегущих людей. Дорога к морю была отрезана рухнувшим акведуком. Адриан настиг их у Геркуланских ворот. Он тоже был в броне, но поверх нее накинул свою любимую черную столу. Лицо спокойное, почти блаженное. Он видел конец света и чувствовал себя его хозяином.
— Какая трогательная песнь об этом могла б быть, — произнес он. — Белый львенок решил спасти своего ягненка. Поздно, братец. Корабли сгорели в гавани час назад. Горячие газы. 
Сильвий загородил собой Айлу.
— Уходи, брат. Забирай манатки, золото, они спрятано в доме Менения. Расстанемся мирно. Плыви в Египет. Я скажу цезарю, что ты погиб от руки крамолы, защищая его деньги.
— Мне не нужно золото, — оскалился Адриан. — Мне нужна она. Она отказалась быть моей наложницей, пусть я заберу ее в гроб. Прочь с дороги.
Он вытащил гладий. Клинок сверкнул в багровом свете вулкана.
Сильвий обнажил свое оружие. Бой двух одинаковых лиц — одно искажено жаждой убийства, другое — отчаянием загнанного в угол аристократа — длился меньше минуты. Черная стола и белая туника переплелись. Адриан сделал обманный выпад, провернул кисть и погрузил лезвие по самую рукоять в живот брата.
Сильвий упал на колени, глядя на черный клинок, торчащий из его солнечного сплетения. Затем перевел взгляд на Айлу. Его губы шевельнулись, складывая беззвучное «Прости». 
Крыша ближайшего инсула с грохотом обвалилась. Огромный блок туфа полетел вниз. Прямо на Сильвия. Белая туника мгновенно стала красной кашей. Он не успел даже вскрикнуть. Только оттолкнуть от угрозы девушку.

Глава VII. Выбор между лавой и клинком

Адриан перешагнул через останки брата.
— Ну вот, сценки амфитеатра окончены, — он дышал часто, возбужденно, воздухом, насыщенным серой. — Теперь твоя очередь меня развлекать, дикарка. Ты окончательно станешь моей. Здесь. Под музыку падающих камней. - он взял ее за волосы и приставил нож к шее, играя с накинутым на нее плащом, запачканным золой и огоньками. - А потом я перережу тебе горло и подарю твоему мертвому греку, чтоб тот передал привет от меня добренькому Сильвию. 
Он шагнул к ней. Айла пятилась к краю площади, где земля расходилась глубокими трещинами, из которых били струи горячего пара и лавы.
— Лучше умереть, — выдохнула она.
— Сначала наслаждение, напоследок, — прорычал Адриан, хватая ее за талию.
Он швырнул ее на брусчатку. Сорвал остатки одежды. Наклонился, зажимая ей рот рукой в железной перчатке, заглушая крик. 
Айла извивалась, царапала металл, чувствуя, как тяжелое, горячее тело наместника прижимает ее. Она увидела небо — оно стало цвета запекшейся крови. Почувствовала запах — не его дешевых духов, а озона и сожженной плоти. 
Внезапно давление исчезло.
Чья-то невероятная сила отшвырнула Адриана в сторону. Телохранитель Гай возник из клубов пыли, как демон мести. Его голубой глаз налился кровью, рыжие кудри стали серыми от пепла. Он не тратил время на слова. Удар гладиусом снизу вверх вошел точно под ребра наместника.
Противник булькнул. Посмотрел на охранника, потом на Айлу. На его губах выступила пена. Он попытался достать кинжал, но мышцы отказались слушаться. 
— Сдохни... Двуличная шавка, кем ты себя возомнила?... — просипел он и... Окончательно рухнул лицом в горячий пепел.
Валерий обернулся к Айле. Протянул руку.
— Несчастное дитя! Нужно уходить. Южные ворота еще открыты, и сель движется медленнее там.
Девушка молча смотрела мимо него. Ее взгляд был пуст. Она подтянула колени к груди, пытаясь закрыть наготу руками. 
— Оставь меня, — прошептала она. — Внутри... Они... Вы... все оставили во мне часть себя. Я чувствую, как жажду смерти. 
Земля снова вздыбилась. Мощная волна пирокластического потока — смеси газа и мелких камней температурой в сотни градусов — показалась из-за угла улицы. Она неслась быстрее лошади, сжигая кислород и плоть одновременно.
— Нет, твой рассудок!.. Видно, они совсем его сломали!.. О, милая моя, что ж ты!.. — Гай схватил ее, не договорив, на руки, несмотря на ее слабые дрыганья ногами. — Возможно, ты носишь уже в себе жизнь! А вдруг - это дитя одного из наместников? 
Он побежал, петляя между пылающими развалинами. Поток догонял их, дыхание обжигало легкие. Впереди улица оказалась полностью заблокирована упавшим фасадом храма Венеры. Тупик.
Гай остановился. Опустил Айлу на землю. Прижал к себе, заслоняя своим телом от жара.
— Тогда я умру достойно, это последнее, что я могу сделать для загибающихся Помпей — сказала она, целуя его в лоб. Соленый пот, пепел, вкус конца. 
Он ответил на поцелуй, укрывая ее собой, подталкивая из последних сил (юношу по пути сильно ударило в висок и прожгло сонную артерию, пепел душил, ноги были в гное)... на безопасное укрытие, чувствуя, как он тонет...

Эпилог. Археология тишины

Милан, 1863 год.
Джузеппе Фиорелли аккуратно смахнул кисточкой вековую пыль с гипсовой фигуры. Зал археологического музея затих.
Окаменевший слепок рассказывал историю последних секунд лучше любых хроник. Мужчина крепкого сложения, с прекрасно сохранившимися чертами лица, лежал навзничь. Его рука была откинута в защитном жесте. А немного в стороне, свернувшись клубком, находилась женская фигура. 
Фиорелли давно изучил эти останки. Мужчину опознали по остаткам формы личного состава — это был офицер стражи патриций. Женщину — по редкому строению таза и необычайно длинным, идеально сохранившимся (спекшимся от температуры) белокурым волосам, рассыпавшимся по мостовой. 
Рядом с ними, чуть поодаль, находился третий слепок — человек в богатых одеждах, чья поза выражала крайнюю степень ужаса, а лицевые мышцы навсегда застыли в крике. Позже анализ металла остатков его фибул показал примесь белого золота — редчайшего сплава, доступного только высшей знати Востока и иногда используемого для особых наград или масок безумцев.
— Смотрите, профессор, — подал голос ассистент, указывая на область живота женской фигуры. Очертания плода были видны совершенно отчетливо. — Ребенок. Она была беременна, так и не добравшись до выхода из города.
Фиорелли молча снял очки.
История братьев Лукулл вошла в учебники как пример самой грязной политической грызни и трусливой капитуляции накануне катастрофы. Ведь столь эксцентричного сумасброда и слабовольного вынужденного брата-марионетки, не могли не окрестить последним кошмаром Помпей их конкуренты с "доброжелателями". Имя Айлы не упоминалось нигде, кроме тайных заметок префекта лагеря, чудом спасшегося из города — записей, которые считали подделкой столетиями. Там говорилось о северной принцессе, чей ребенок мог объединить Галлию и кровь правителей, хоть и погибшего города, изменить ход истории падения Империи. 
Но вулкану не было дела до интриг. Белое золото обратилось в капсулу из серы. Рыжие волосы обратились в камень. Любовь, ненависть, амбиции и страх — все это перестало существовать в одну секунду 24 августа 79 года.
Остался только вечный сон под шестиметровым слоем пепла, хранящий тепло последнего объятия посреди гибнущего мир.

[Yosae32Sinsa]

#вариация
Книга Черного Алмаза
!Высокий уровень 18 +!

Пролог. Песок, который помнит всё

Ветер пустыни не стирает шрамы с лица земли. Он лишь заносит их тонким слоем пыли, пряча истину от глаз живых. В низовьях Нила, где вода становится черной и густой от ила, стоял город Саккара — сердце неизученного Царства. Здесь правил фараон Джосер, Последний из Династии, Вечный Сын царившего тут Анубиса.
Так гласили барельефы на стенах храмов, сложенных из темного-темного известняка. Но стены лгут. Камень покорен резцу того, кто платит за работу кровью, серебром и черными алмазами, что добывали в копях к югу от первых порогов.

Глава 1. Маска из живого серебра

Тронный зал пах гнилью, миррой и жженым волосом. На троне из черного дерева сидел мальчик лет четырнадцати. Его ноги, тонкие как тростник, едва доставали до подставки для ног в виде волчьих лап. На голове покоилась тиара из серебра со змеями, поддерживающими Крест Повелителя с Головой Черного Волка, и аккуратный парик из косичек в форме короткого каре, но взгляд его подведенными глаз под ней был почти пустым.
Ведь сирота - Джосер с самого раннего детства отличался очень слабым зрением. Инфекция, попавшая в рану на кадыке (что прикрывал украшением) три года назад, выжгла его изнутри. Гной разъел кости, превратив суставы в хрупкое стекло. Мозг мальчика плавился в лихорадке, превращая реальность в обрывки бреда. Единственное, что он понимал четко — это боль. И Лейлу - привезенную с дальних стран девушку, одного с ним возраста, без роду и племени.
Верховный жрец Анпу подошел к трону сзади. Его руки, скрытые в складках черного льна, были холодны. 
— Великий, народ ждет твоего лика, — прошептал он. — Сегодня тринадцатое полнолуние. Праздник Открытия Путей.
Нестарый, но не слишком юный, советник-главный зодчий, славившийся разного цвета глазами, с этими словами взял со столика серебрянную маску (все в этом странном граде делали по-своему, как будто он был отдельным Египтом). Она была безупречной работы: юное, милое лицо бога, глаза которого инкрустировали обсидианом. Жрец наклонился к уху фараона:
— Смотри прямо, сын Вечного Стража. Не моргай. Они должны видеть божество, а не страдания плоти.
Когда слуги выкатили паланкин на площадь, люди пали ниц. Они видели сияющий профиль сквозь прорези маски. Они не знали, что настоящий Джосер спит внутри своих бинтов, похожий на недоделанную мумию. Каждую ночь, пока яд в кубке погружал мальчика в беспамятство, Анпу срезал скальпелем потемневшие лоскуты кожи с его щек и переносицы. Культ Анубиса требовал эстетики смерти. Фараон должен был выглядеть так, будто уже наполовину шагнул в Дуат.
Рядом с троном стояла колесница Лейлы. У нее не ходили ноги, головка была гладкой, разрез глаз словно сам собою чуть подведен причудливыми природными тенями, а губы и спина были покрыты узором из тёмных аккуратных пятен. Рабы толкали ее повозку, выполненную в форме львиного тела. 
«Сфинкс», — думал народ. — «Невеста, которую подарил ему Анубис».
Лейла смотрела на толпу огромными светло-зелёными глазами. Ее губы шевелились, но звука почти не было. Горло ей повредили при рождении. Она могла только едва слышно издавать отдельные нотки, когда эмоции становились невыносимыми. Сейчас она молчала, прижимая к груди подаренный фараоном кулон с Весами Душ.

Глава 2. Тринадцатое полнолуние и Книга

Храм Анубиса отличался от святилищ Амона-Ра вниз по реке. Никаких колонн в виде папируса. Только строгие квадраты черного гранита, утопленные в землю. Внутри царил мрак, разгоняемый лишь мокрым светом черных алмазов. Серебро здесь прибавлялось неуловимо за неделю, покрывая дома и родичей служителей сытостью на многие века вперед.
Мужи города стояли в темноте. Каждые тринадцать полнолуний они обязаны были сдавать экзамен Верховному жрецу. Зодчий Анпу ходил между ними, вслушиваясь в шепот.
— Читай, — приказал он молодому писцу.
— Глава о взвешивании сердца… «Не дай перу Маат перевесить мое… Пусть Тот запишет меня среди оправдавшихся…» — дрожащим голосом читал юноша.
— Забыл строку о шакальей слюне, — равнодушно произнес Анпу. — Ты больше не муж. В каменоломни.
Культ держался на страхе перед неправильным переходом. Анубис здесь был не просто проводником. Он был таможней, которая могла отказать во входе, если подношения — зерно, серебро, кровь и молоко — оскудевали.
Женщины проходили свое испытание в Домах Очищения. Чтобы получить право выйти замуж, девушка должна была сама забальзамировать тело своего умершего родственника.
Лейлу готовили к последнему этапу. Ей предстояло набить полость груди отца (как ей сказали) опилками кедра. Ее тонкие, ловкие пальцы перебирали пряные травы. Она работала робко, с верой оглядываясь на Джосера. Мыслями она была там, в дворцовой купальне, где мыла рану юноше. Он единственный смеялся, когда она пускала мыльные пузыри через соломинку.

Глава 3. Кровь для Шакала

А той же ночью, когда город праздновал дарование урожая, Анпу спустился в подземелья храма. Лейла лежала на каменном алтаре, утомившись заваривать успокаивающий бальзам для хозяина. Она была прекрасна в своей диковинности: тяжелые ожерелья из обсидиана чуть приоткрывали округлости маленькой, груди, а серебряные края туники задрались, приоткрывая пирсинг в виде серебряно-черного перышка на сердце струился по плечам. 
Приближенные жреца — четверо крепких молодых мужчин (что месяцами не получали женщин, только на самые крупные праздества культа), — ждали у колонны. 
— Докажите свою преданность, братья, Верному Проводнику, — велел Анпу. — Он дарит вам честь подготовить саму невесту фараона к рождению Вечного Дитя Анубиса!
Услышав его приказ, два молодца заломали ей руки и обнажили её ноги по копчик, ткнув туда глубоко кинжалом и в затылок. Они поставили ей клейма иероглифами специальными перстнями. Другие два проделали тоже самое, но спереди, поставив узоры на хрупкую грудь девушки и зажав ей горло. 
Дейла не могла пошевелиться, когда вперед шагнул сам Анпу. Он совершил омовение рук в серебряном тазу и встал на колени перед алтарем. После он грубо лёг на Лейлу. Это длилось долго. Под сводами эхом отдавалось тяжелое дыхание жреца и мерный звон капель, падавших с серебряных крюков.
Его речи актив заклинаний прерывался слабым стоном жертвы, она... перестала сопротивляться. Ее глаза были широко открыты, сухие и блестящие. Она молилась. Но не Анубису. Она звала Исиду и Хатхор, прося скорее забрать душу маленького бедного больного фараона в Поля Иару, подальше от этих змеиных оборотней.
После жрец велел подать чаши. Кровь девушки смешивали с молоком священной белой шакалицы. 
— Возрадуйтесь и пейте, братья! — провозгласил Анпу. — Это амброзия вечности. Наш бог пьет силу непорочности, родившей Вечное Дитя ради него.
Жрецы пили, передавая чаши по кругу, пока Лейла медленно истекала кровью на гранит.

Глава 4. Сердце остановилось

На рассвете лекарь вышел из покоев фараона. Он нашел Анпу у окна, пересчитывающего чёрные алмазы.
— Господин, пульс нитевидный. Жар спадает. Боюсь, этой ночью…
— Заткнись, — оборвал его Анпу. — Дай ему маковый отвар. Двойную дозу. Если он умрет днем, я сниму с тебя кожу заживо и натяну на барабан.
Мальчик умер в полдень, когда солнце стояло в зените. Его маленькая рука, сжимавшая одеяло, разжалась. Лихорадка наконец отпустила его разум, и последние секунды жизни были абсолютно ясными. Он увидел свет и почувствовал запах хлеба. Ему стало легко.
Когда Анпу вошел в спальню, он застыл. План рушился. Без фараона он — никто. Город потребует выборов нового правителя. Культ изменится.
Тогда жрец принял решение.
Он сорвал серебрянную маску с мертвого лица. И подменили её своей, вольчей, из обсидиана. Плоть под ней представляла собой сплошную язву, покрытую запекшейся сукровицей и остатками клеящих мазей, но лицо Джосера было все ещё узнаваемыми и красивым. Анпу улыбнулся. Идеально.
Слуги обмотали тело ребёнка... Его собственной кожей. Но прежде чем наложить последний слой, Анпу достал острый серп. Он сделал надрез вдоль позвоночника мертвеца и начал снимать собственную кожу — ту, что еще сохранила эластичность. Он обернул ею фараона поверх ее, создав чудовищный бутерброд из человеческой плоти. 
Мумию усадили обратно на трон. На голову надели. В руки вложили другую мумию — крошечный сверток. Ребенок нищенки, умерший от голода, чьи внутренности вытащили через рот, чтобы сохранить идеальное лицо.
Зрелище тотчас было представлено народу, что от страха ещё больше уверовал в могущество бога их города и власть его жрецов.

Глава 5. Божественный наследник

Не теряя времени, потом Лейлу принесли в тронный зал на закате. Она была еще жива. Холод мрамора замедлил кровотечение, погрузив ее в странное оцепенение. 
Ее посадили на ступени у подножия трона. Положили на колени мумию младенца. Прижали ее безвольные руки к сухим ножкам подделки.
— Смотри, народ! — крикнул Анпу с крыши храма. — Бог дал плод! А вот - Невеста-Сфинкс, что родила нового Бога!
Люди на площади смотрели вверх. Они видели две фигуры на троне. Черная маска (теперь уже маска Анубиса) неподвижно смотрела вдаль. А рядом сидела окровавленная девушка с молоком, просачивающимся сквозь темные богатые одежды, держащая мертвого ребёнка в маске фараона. Солнце садилось, окрашивая их лица в цвет засохшей меди.
Анпу знал, что Лейла умирает. Истощение, плен и потеря крови делали свое дело. Он спрятал ее в тени балдахина, приказав рабам капать ей в рот смесь меда и вина, чтобы продлить агонию. Пока течет ее молоко — легитимна власть жреца, что освещает "мать" "Божественного дитя". Как только она испустит дух, начнется церемония обожествления "невесты", и культ продлится еще десятилетие.

Глава 6. Разящий глаз сокола

За восточной грядой холмов, в лагере армии князя Юга, лучник по имени Менкаур чистил свой лук. Он поклонялся Амону-Ра. Его хозяин собирал силы, чтобы уничтожить Саккару, этот гнойник, торгующий смертью.
Менкаур внедрился в ряды носильщиков, везущих дань в город Анубиса. Той ночью он искал воду и случайно провалился в дренажный канал под храмом. То, что он увидел в трещине пола нижнего зала, заставило его похолодеть.
Серебряные сосуды. Десятки. Наполовину наполненные свернувшейся кровью и скисшим молоком. А за алтарем — тайная комната, где на цепях висели иссохшие женские тела, украшенные как царицы. И свежие следы костра, где сжигали тряпки, покрытые пятнами алого цвета.
Менкаур выбрался наружу. Он бежал к главной площади, расталкивая паломников. Он влетел на ступени дворца, крича правду о кровавых чашах и содранной коже.
— Ложь! — взревел Анпу, появляясь на крыше. Голос жреца дрогнул. Лучник смотрел прямо на него, игнорируя фигуру на троне. Он узнал рост, узнал жесты. Он понял, что серебрянный идол с посохом — это кукла, которой управляет этот мясник.
Анпу понял, что разоблачен. Судьба жреца Анубиса всегда заканчивалась на колу. Он не мог этого допустить. Власть была слаще меда.
— Да будет воля твоя, Первый Шакал в Царстве Мертвых, наш единый бог! — воскликнул Анпу, воздев руки к небу.
Он разбежался по краю плоской крыши и прыгнул вниз.
Но он целился не в лучника. Он целился в Лейлу.

Эпилог. Город Пустоты

Удар был страшен. Тяжелое тело Верховного жреца-зодчего обрушилось на девушку сверху, ломая ей шейные позвонки и погребая под сотнями фунтов плоти и льна. Статуя Анубиса, украшавшая край крыши, пошатнулась и рухнула следом, расколов череп жреца ровно пополам.
Площадь замерла.
Лучник Менкаур стоял с открытым ртом, ожидая гнева толпы. Но толпа молчала. Люди смотрели на заваленный телами трон.
Фараон Джосер сидел, слегка накренившись. Черная маска Анпу криво сидела на его мумии, обернутой собственной кожей. В руках он держал мумию чужого ребенка. Казалось, мертвый мальчик смотрит на придавленную им же девицу. 
Никто не бросился поднимать жреца. Никто не осмелился снять маску с лица истинного царя. Страх перед гневом богов, которых они сами себе придумали, сковал их надежнее цепей.
Праздник закончился. Молоко скисло окончательно. Но Город Саккара начал пустеть на следующий день. Рабам надоело таскать камни для новых хранилищ, которые некому было заполнять. Земледельцам надоело отдавать половину зерна на масло для лампад в храме, где вечно празднуют смерть. Купцы ушли южнее. 
Трон остался стоять на площади. Ветер пустыни нес песок, засыпая ступни золотого трона. Маленький вечный царь продолжал держать на руках поддельного сына, слепо глядя маской жреца в сторону невидимых Полей Иару, куда давно улетела душа доброго, замученного болезнью мальчика и преданность тихо любившей его наложницы. Над городом кружили настоящие сыны Анубиса на земле - шакалы, привлеченные запахом медленного распада Царства Черного Алмаза.

[Yosae32Sinsa]

#вариация 
Восхождение Юпитер: Эхо Абраксаса
(Высокий! уровень +18!)

Пролог.

Планета Сатурн в секторе Дома Абрасакс не знала ночи. Её кольца, состоящие из триллионов кристаллов-резонаторов, преломляли свет центрального светила в бесконечную радугу, питая порталы между измерениями. Дом Абрасакс правил здесь не силой оружия, но торговлей временем и пространством.
ВалтасАр был прагматиком с волосами цвета индиго. ОмЕль — воплощением самой нежности и хрупкости, очень юная, её шоколадно-рыжие локоны пронизывали светлые пряди, а глаза обрамляла природная, генетически вплетенная подводка, делающая взгляд вечно влажным и глубоким. И они склонялись над первенецем — Балемом. 
Он был красив той болезненной, хищной красотой, что свойственна вырождающимся династиям. В его волосах рыжий огонь матери смешивался со льдом отца. Он купался в роскоши крио-садов и гравитационных бассейнов, но рос в абсолютном одиночестве (никто с ним не проводил время, кроме Омель). Любовь Валтасара к молоденькой жене была подобна пожару газового гиганта — громкая, всепоглощающая, оставляющая ребенка на периферии зрения... И ничего не стесняющаяся.
Балем научился ходить, следуя за тенью матери. Когда ему исполнилось 14 по земному летоисчислению, ревность переросла в одержимость. Он начал понимать природу своих желаний, глядя, как руки отца касаются плеч Омель, и это понимание выжигало его изнутри.

Глава 1. Сыворотка для призраков

И уже через год Валтасар ждал второго ребёнка от супруги. Серафи, вторая жена, привела с собой Калик и Тита. На Сатурне воцарилась атмосфера грядущего праздника, но для Балема она пахла предательством. 
— Ты отдаляешься от меня, мама, — прошептал он однажды ночью, когда они остались одни в оранжерее плавучих лилий. Его пальцы мягко, и как-то не по-сыновьему гладили её запястье. — Из-за него. Из-за них.
Омель мягко, но смущенно высвободила руку. Она видела странный блеск в глазах почти совсем еще мальчика.
— Балем, ты - мой сын. Это никогда не изменится. Но твой отец... он мужчина. Мне нужна опора. Ведь скоро у тебя будут новые братья или сестры.
— Я буду твоей опорой, — прошептал он, наклоняясь слишком близко. — Только скажи слово, и я выброшу отца в пустоту без скафандра.
Валтасар, заметив нездоровую привязанность сына,.. отмахнулся было и решил, что тому просто не хватает общества сверстников и материнского участия. Он объявил о подготовке экспедиции на Юпитер для Калик и Тита с Серафи, чтобы те там укрепили права Дома на планету. Балема он тоже хотел отправить с ними — «проветрить разум и наладить дружбу с новой семьей».
В день отлета, когда двигатели флагмана уже вышли на стартовую тягу, сорвав корабль с магнитных якорей, Балем вошел в личные покои отца.
Правитель стоял у панорамного окна, глядя на удаляющиеся кольца.
— Не дуйся, мальчик. Через пару циклов ты будешь благодарить меня. Юпитер лечит гордыню.
— Она лечит только тех, кто умеет любить кого-то, кроме себя, — голос сына изменился. Он стал ниже, вибрируя от сдерживаемого безумия.
Раздался хруст ломающихся позвонков. Балем вонзил церемониальный кинжал из живого кристалла отцу под основание черепа, прямо в точку слияния нервных узлов. Глаза Валтасара расширились от неверия. Он осел на пол, пачкая белый мрамор синей кровью, так и не поняв, что воспитал чудовище.
Балем вышел к замершим слугам, стирая с лица брызги.
— Ваш хозяин пал жертвой несчастного случая. Экспедиция отменяется. Управление переходит ко мне. Мачеха и сводные брат с сестрой видели все, но были парализованы шоком от зрелища.
Первым делом он реорганизовал «Абрасакс Индастриз». Торговля кристаллами была скучной. Настоящим золотом оказалась сыворотка вечной молодости, синтезируемая из человеческого ДНК. Чтобы обеспечить бесперебойное производство, требовались миллиарды жизней. Балем подписал указы, превращающие целые планеты ближайшей округи в фермы. 
Но главной целью была семья. Он лично держал шприц-тюбик, когда вводил первую дозу Омель.
— Тише, любовь моя, — уже не скрывая страсти, поводил медленно краем губ по шее матери он, пока девушка дрожала от мутации клеток и его прикосновения. — Теперь мы будем вместе всегда. Ты никогда не состаришься. Я навсегда останусь таким же красивым, как... Ты.
Тит и Калик получили свои инъекции в качестве наказания. Они будут жить вечно, навсегда запечатлев в памяти момент убийства отца. Мачеха Серафи получила свою порцию последней, понаблюдая, как её власть утекает сквозь пальцы вместе с молодостью, которую теперь контролировал пасынок.

Глава 2. Золотая клетка

Прошли года, века, даже тысячетелетия. Время потеряло смысл в покоях Балема. 
Серафи постарела бы, если бы не сыворотка, превратившая её лицо в неподвижную восковую маску свежести. Тит превратился в бледную, жестокую пародию на самого себя, ища утешение в садизме. Лишь Калик сохранила остатки рассудка, прячась в ледяной ярости.
Балем построил для Омель дворец внутри астероида, вращающегося вокруг искусственного солнца.
— Почему ты смотришь на меня так? — спросила она однажды, сидя перед зеркалом. Вечная молодость сохранила её нежные и хрупкие черты; но красота стала насмешкой над своей ценой. — Ведь вокруг столько скорби и боли... Я чувствую запах крови даже сквозь вакуум.
— Это запах империи, мама, — Балем опустился на колени у её ног, облизывая губы и с трепетом чуть приопуская на ее ключицах платье, потянув украдкой за длинные рукава. Ему было физически 800, но на лицо — тот же прекрасный, но опасный подросток. — Я делаю это ради нас. Скоро законы Содружества падут. Мы скрестим наши линии. У нас будут дети, похожие на тебя. Идеальные.
Омель побледнела. Мысль о продолжении этой больной связи в потомстве вызывала у неё желание смерти.
— Ты говоришь как безумец, Балем.
— Я говорю как наследник Абраксаса! — он вскочил, осторожно взяв за подбородок и притягивая её мягко к себе, чуть поглаживая пальцами. Его дыхание стало частым, а зрачки расширились, он готов был исперелить все миры за поцелуй, которым... вот-вот готов был осыпать её всю.
— Позволь мне подарить тебе ребёнка, любимая! Я готов на все, лишь бы ты не прятала от меня своего прелестного личика!
Она в испуге толкнула его, упав сама и отпрянув. Звук падения мебели эхом разнесся по залу.
— Бедный мой Балем, что с тобой?! Ты погубишь нас... Одумайся, я же... родила тебя!
Эти слова стали спусковым крючком. Балем понял: пока она жива, она будет его видеть лишь сыном. А если он совсем поедет крышей от своих чувств, станет святой мученицей в глазах его народа, его личная хрупкая нежная богиня. Он встал, пряча взгляд и ушёл, не зная, что за ним подсматривали.
На следующую ночь Серафи пришла к ней. Новая королева (после убийства Валтасара она правила, но "де юро") дрожала.
— Бедная девочка... Я все видела... Он убьет всех нас, Омель. Рано или поздно. И мы не сможем тебя защитить от его сумасшествия... Позволь нам опередить его,.. Если у тебя станет мужества... Твоя смерть даст нам шанс.
— У меня нет шанса, — печально помотала головой девушка, слезы медленно текли по её щекам. — Я уже сама теряю рассудок, и давно мертва внутри... Мне нечего терять... Сестра Серафи, есть идея!..
Они нашли в архивах протокол глубокой заморозки генома. Беременная (она все не решалась рожать, наукой замедляя развитие плода до, казалось невозможного, зная какой сумасбродный его брат ждал) согласилась на процедуру извлечения ДНК плода. Серафи предоставила свой суррогатный материал и, самое главное, доступ к своим кодам доступа высшего уровня. Смешав геном Омель со своим собственным, изменив маркеры, она подписала контейнер именем «Серафи Нэш» и отправила капсулу через десяток подставных курьеров на Землю. 
— Пусть твоё и моё дитя, наша маленькая пчелка вырастет на дальней планете, — прошептала Серафи, активируя запуск. — Когда придет время наследия, система выберет ее. Закон чистоты крови споткнется о бюрократию Юпитера. Балем потеряет право прямого наследования.

Глава 3. Маска скорби

Тем же очень поздним вечером тиран "Абрасакс Индастриз" пришел в покои Серафим, заподозрив, что та не просто так шепталась с его любимой. В комнате царил глубокий полумрак. На кровати лежала фигура, укрытая шелком. Фигура пахла темной натурой мачехи, старыми духами и страхом. Голос, усиленный вокодером, звучал хрипло и осуждающе:
— Как низко ты пал, сын моего мужа. Желать ложа с собственной матерью. Превращать людей в скот. Ты позор имени Абраксас.
Рассудок Балема, и без того державшейся на химии сыворотки, окончательно треснул. Ревность к отцу, роковая тяга к матери и ненависть к той, которую прислали на её замену, слились в один слепящий взрыв. 
Кинжал вошел в грудь «Серафи» трижды насквозь. 
Только вытащив лезвие в третий раз, он заметил... Судорожно знакомую родинку в виде полумесяца за ухом и ошибку в драпировке ткани. Парик соскользнул с головы трупа, обнажая обворожительные шоколадно-рыжие волосы. Природная подводка глаз, как у него.
— Мама!?.. НЕТ!!!
Омель смотрела на него с тем самым выражением, которого он желал и одновременно боялся всю жизнь — с чистым, прощающим принятием. Она использовала собственную смерть как ловушку, спровоцировав его на убийство, притворившись, женщиной, которую он считал врагом. Она все же нашла способ ускользнуть из его рук! 
Балем рухнул на пол, прижимая к себе девушку, он на прощание инстинктивно провел чуть по её животику - снова плоский. Она лишила его шанса на их ребёнка (он бы просто также роботами смешал б её геном со своим, не вмешиваясь физически в неё, желая оставить свои ласки как можно более целомудренными для своей маленькой богини). Вой, который он издал, не был человеческим. Он потерял её. Ту единственную, чей отказ мог простить, потому что она была для него бесконечно притягательна.
Когда прибыли стражи, он поднялся. Его глаза высохли. Безумие сменилось чем-то гораздо более страшным — абсолютной пустотой.
— Поместить тело в криосаркофаг с максимальным контролем его сохранения и отнести в мои личные покои, — приказал он. — Приведите эту суку Серафи сейчас же, и я вас сам тут всех положу!!! - наорал он вслед наемникам с других измерений.
Королеву приволокли в тронный зал. 
— Ты надеялась, что твоя грязная кровь в виде этих двух недоумков лишит меня власти? — Балем улыбнулся, и эта улыбка заставила содрогнуться даже Тита. — Ты ошиблась. Ты лишь избавила меня от иллюзий, что вообще была хоть когда-то моей матерью.
Он убил Серафи медленно, используя настройки медицинского стола, растягивая дезинтеграцию тканей на дни. 
Теперь, со стороны казалось, что им двигала только холодная механика захвата ресурсов и его сердце навек закрылось для всего...

Глава 4. Юпитер

Земля встретила его запахом выхлопных газов и жареного мяса. Дешевая планета.
Узнав правду о том, что гены Омель были переданы случайной простушке — Юпитер Джонс, — Балем ощутил приступ первобытной ярости. 
Это гнездилось глубже, чем простое желание обладать примитивно "фабрикой сырья для сыворотки". 
— Мой отец обладал моей девушкой грубо, — говорил он, пока никто не видел, своему отражению в обзорном экране крейсера, поправляя идеальную укладку. — Он вторгся в неё, зачав сестру. Я выше этого. Моя любовь к ней чище. О, если б она была сейчас со мной, я бы целовал её ресницы, обнимал бы каждую пылинку ладонями, упавшую с её одного волоса. Я бы создал новую расу из капли её слюны и своей крови. И все. Самая высокая любовь, достойная планет. 
Юпитер Джонс спелась с Кейном. Простым наёмником с волчьими имплантами. Человеку, чья ДНК была замешана на собачьей. 
А сама суть наследия — возможность продолжить род именно с чистой копией Омель — была осквернена фактом её существования, ведь ненавистная Серафи подмешала туда и своих биомов. Если Юпитер умрет, ген матери распадется. Если она выйдет замуж за другого — линия уйдет из-под контроля Дома Абрасакс. 
Балем смотрел на приближающийся Чикаго.
— Она украла мое будущее, — прошептал он. — Женщина, разменивающая бумажки на их смешную и странную еду и забавы, и имеющая такой дурной вкус даже в ухажорах... и не знает, что мой родич, что... носит в себе ключ к бессмертию моей любви. 
Он спустился в ангар, где стояли капсулы для сбора урожая.
— Приготовьте стол, — бросил он медтехникам. — Сегодня я сам проведу все экспериментальные наработки на пленнице. Хочу посмотреть ей в глаза, когда она поймет, что должна сотрудничать за жизнь. Технология позволяет обойтись без её согласия. 

Эпилог. 

Юпитер стояла посреди разгромленного зала ее квартиры, окруженная мертвыми синтетиками. Перед ней возвышался принц Балем. Красивый во всех идеалах культа Абраксаса, что исповедовал его народ, спокойный до жути.
— Вы думаете, я монстр, мисс Джонс? — произнес он почти нежно. — Но монстр — это тот, кто заставляет любимую женщину стареть в нищете и помоях гиблой экологии. Я предлагаю Вам вечность. Рядом со мной на Юпитере. Вы станете новой, всегда юной принцессой. Мы будем править всеми спутниками гиганта, и никто не посмеет коснуться вас без Вашего или моего слова.
— Тот, кого вы убили... это была ваша мать? — голос Юпитер дрогнул. Информация от Стингеров и Капли просочилась в сеть корабля.
Улыбка Балема застыла. Затем медленно стекла с его лица. До этого момента он блокировал эту часть воспоминаний химическими инъекциями, списывая свое сиротство на "трагическую болезнь". Нейросеть корабля, взломанная шпионами Тита, транслировала голозапись из прошлого прямо на его контактные линзы.
Хруст шейных позвонков. Родинка за ушком. Слова Серафи.
Реальность обрушилась на него всей массой атмосферы газового гиганта.
Он не просто убил отца-тирана. Он убил единственного человека, который пытался защитить его от него самого. 
И он не просто потерял возлюбленную-мать. Он собственными руками уничтожил ту, ради которой строил империю из костей.
Моральная дилемма встала перед ним во весь рост, разрывая синапсы.
Если он заберет Юпитер в соправительницы. Это низведет все его победы до капитуляции и отката всех наработок и богатств компании к стопам отца, которые он никогда не уважал.
Но если убьёт он или отпустит сестру, позволив ей жить человеческой жизнью, наследие матери растворится в миллионах других линий. Династия Абрасакс прервется. Величие его больного чувства исчезнет, останется лишь статистика убитых фермеров.
— Нет... — прохрипел Балем, отступая на шаг. Его разноцветные волосы казались тусклыми в свете ламп челнока. — Я... я...
Он поднял излучатель.
В последнюю секунду палец замер на сенсоре.
Балем Абрасакс, император Внутренних миров, создатель монополии на бессмертие, посмотрел на простую девушку с Земли. В её глазах он увидел отражение колец Сатурна.
— Убирайся — выдавил он из пересохшего горла. — Помни, что твоё существование — это ошибка Вселенной. И молись, чтобы я никогда не встретил тебя снова!..
Он развернулся и ушел в темноту ангара, оставив Юпитер живой, но навсегда помеченной дыханием космического сумасшествия. Корабль взмыл в небо, а Балем заперся в своих покоях, впервые за столетия приказав отключить подачу сыворотки. Он хотел попытаться почувствовать боль старения. Хотел наказать себя физическим увяданием за то, что сотворил со своим рассудком. Но биохимия, насильственно переписанная десятки лет назад, отказалась отпускать его. Его клетки регенерировали, причиняя невыносимые муки заживления, возвращая ему юное, прекрасное лицо убийцы, навеки заключенного в клетку собственного совершенства и памяти о его погибшей любви.

[Yosae32Sinsa]

#вариация
Высокий уровень +18!
Бумажные сердца

Глава 1. Вкус железа 

Дания, 1984 год. Тюрьма «Хвидовре» под Копенгагеном не была похожа на американскую «Холодную Гору» из книжек про Джона Коффи. Здесь пахло не южным потом и кукурузой, а мокрым камнем, дешевым мылом и вечным, въевшимся в бетон запахом лизола.
Эдвард Мэйсон — для сокамерников просто Эд или Лисенок — смотрел на серый дождь за решеткой. Ему было двадцать три. Пожизненное без права на апелляцию. Англичанин с рыжеватыми волосами, стриженными почти под ноль, он попал сюда по чудовищной ошибке судебной системы. Ограбление инкассаторской машины в Дувре пошло наперекосяк, когда двое его поддельников решили поиграть в гангстеров. Они убили заложника прямо перед камерой наблюдения, оставив Эда единственным выжившим свидетелем со стороны банды. Датский судья посмотрел на пленку, на бледное лицо парня, которого держали за шкирку, и впаял ему максимальный срок как организатору. Никто не поверил в заплаканного мальчишку.
Его сосед по камере Закариас Нильсен, или просто Зак, весил сто двадцать килограммов чистого мяса и жестокости. Он сидел за тройное убийство при ограблении ювелирного дома. Его предплечья были покрыты сине-черной вязью рун и черепов.
В тот вечер Зак получил письмо. Настоящее бумажное письмо от женщины с воли.
— Смотри, Лисенок, — прохрипел Зак, слюнявя палец. — Моя ждуля. Мей Линь. Сингапурская кровь, пишет, что работает медсестрой. Добрая душа. Хочет спасти мою грешную натуру через любовь.
Эд молча протянул руку. На конверте стоял штемпеп «Сингапур». Внутри лежала фотография. Девушка лет двадцати пяти. Стрижка каре выкрашена в невероятный персиково-розовый оттенок, который казался чужеродным среди серых стен тюрьмы. Чуть смуглая кожа, высокие скулы, пухлые губы и глаза с легкой раскосинкой. Она смотрела в объектив с какой-то отчаянной надеждой.
Зак осклабился, показывая металлические коронки.
— Напиши ей пару строк от меня, пацан. У тебя почерк аккуратный. Скажи, что я раскаиваюсь. И спроси, может ли она прислать блок «Мальборо» и триста крон мелкими купюрами в переплете Библии. За это, так и быть, набью тебе цветочек.
Эд кивнул. Ему было плевать. Жизнь давно потеряла вкус. Ради лишней сигареты и новой татуировки — крошечного сердечка с лисьей лапкой внутри, которое Зак криво наколол ему швейной иглой и тушью между лопаток среди других синих перьев (теперь он официально стал «Лисенком») — можно было написать любую чушь.
Первое письмо вышло сухим. "Привет, Мей Линь. Я Зак. Спасибо за фото. Ты красотка. Молюсь о спасении наших душ".
Второе — чуть теплее, потому что Зак хотел выжать из нее духи «Пуазон», которые стоили целое состояние.
Третье письмо Зак надиктовал полностью. Эд писал стихи. Грязные, примитивные сонеты о том, как лунный свет ложится на нары, но Зак был слишком туп, чтобы заметить подвох.
А потом пришло ответное письмо. Не Заку. Оно упало Эду в руки, когда великан ушел в душевую. Конверт был вскрыт — Зак читал почту первым, — но адресовано оно было Edward Mason.
«Дорогой Эд... — гласило неровным, но изящным почерком. — Я знаю, что эти строки пишет не Зак. Я чувствую слова. В них нет его тяжести. Если ты помогаешь этому человеку ради сигарет, я пойму. Но если у тебя есть бумага, черкни мне пару слов. Просто скажи, идет ли сегодня дождь».
Эд сел на край своей койки. Сердце, молчавшее два года, пропустило удар. Он оглянулся на дверь. Достал свой тайник — выдолбленную изнутри ножку стула. Развернул чистый лист.
«Мей Линь. Дождь здесь всегда. Он течет по стеклу так медленно, что кажется, будто время гниет. Твои волосы цвета заката. Ты сошла с ума, раз пишешь убийце?»
Он запечатал конверт хлебным мякишем.

Глава 2. Губная помада номер восемь

Переписка длилась полгода. Для Зака она превратилась в бизнес. Мей Линь слала деньги, одежду, дорогую еду. Зак продавал продукты другим заключенным за услуги, а девушке писал, что тюремная столовая травит его желудок, и просил еще. Он заставлял ее присылать кружевное белье своего размера.
Эд ненавидел Зака за эту грязь, но сам увяз все глубже. Каждое утро начиналось с того, что он перечитывал вчерашние строчки Мей Линь. Она рассказывала ему о сингапурских орхидеях, о звуках трамваев в Копенгагене (она переехала к нему поближе) и о своем одиночестве.
Страх перед Заком испарился однажды ночью. Великан храпел, свесив волосатую руку вниз. Эд смотрел в потолок и вдруг понял: этот кусок мяса больше не может его убить. Самое страшное, что могло случиться, уже случилось — пожизненное. А Зак… Зак был просто злым, испуганным ребенком в теле мясника.
На следующий день Эд отказался писать очередное вымогательское письмо.
— Что значит «нет»? — Зак приподнялся на локте. Его глаз налился кровью.
— Она перестала отвечать на твои требования, Зак. Присылает только открытки. Говорит, у нее кончились деньги.
— Тогда мы сделаем так, — ухмыльнулся Зак. — Чтобы лучше понять ее душу, Лисенок, ты должен стать ею.
Начались издевательства. Зак, пользуясь своим авторитетом в блоке, где никто не смел перечить маньяку, заставил Эда играть в свои больные игры.
— Накрась губы, — командовал Зак, швыряя ему тюбик дешевой алой помады, которую выменял у охранника. — Помада номер восемь. Мей Линь такая носит.
— Я убью тебя, — тихо сказал Эд, глядя на свое отражение в отполированной пряжке ремня.
— Попробуй, — Зак провел огромным пальцем по губам Эда, размазывая помаду. — Но тогда письма прекратятся навсегда. Тебе ведь нравится слушать, как она дышит в трубку во время разрешенных звонков? Как называет тебя «мой тихий друг»?
Эд наносил тушь, надевал на шею присланный Мей Линь шелковый платок и ходил по камере на каблуках старых женских туфель, которые Зак заставил ее купить. Это было унизительно, ломало волю, но голос Мей Линь в телефонной трубке сквозь тюремный треск стоил этого унижения. Она ничего не знала. Она думала, что Зак просто тяжело болен, поэтому его друг Эд помогает вести дела.
Однажды дежурил охранник Йенс. Молодой, сутулый датчанин с добрыми глазами. Он видел, как Зак заставляет Эда ходить в этом нелепом виде, слышал сдавленные рыдания рыжего англичанина, которому говорили дешевые издевательские комплименты и трогали ниже талии. 
— Нильсен, — голос Йенса прозвучал неожиданно громко в гулком коридоре. — К стене.
Йенс надел на Зака наручники.
— Психиатрическая комиссия признала тебя нестабильным, Зак. Одиночка. Подальше от людей. И от него тоже.
Зака увели. В камере повисла звенящая тишина. Впервые за долгое время Эд остался один. Он стер помаду грязным рукавом и впервые за месяц нормально поспал.

Глава 3. Мышонок и персиковый рассвет

Через неделю раздался скрежет замка. Эд думал, ведут нового психа. Но на пороге стояла она.
Мей Линь выглядела уставшей, но настоящей. Персиковая стрижка растрепалась под капюшоном пальто. Охранник Йенс маячил за ее спиной, делая вид, что изучает стену.
— Эд, — выдохнула она. — Господи, они сказали, что свидания запрещены из-за карантина, но я нашла способ…
— Тебе нельзя здесь находиться, — Эд шагнул назад, инстинктивно закрывая собой камеру от взгляда коридора. — Если узнают, что ты общалась со мной напрямую после всего…
— Мне плевать, — она подошла вплотную. От нее пахло дождем и дешевыми карамельными духами. — Где он?
— В карцере. Йенс перевел его.
Она закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Эд никогда не утешал женщин. Он неуклюже положил руку ей на плечо. Ее кожа была горячей.
Они говорили час. Обо всем и ни о чем. Когда Йенс вернулся, чтобы увести ее, Эд сунул ей в ладонь что-то маленькое, теплое и дрожащее.
— Кто это? — прошептала она.
— Мои единственные соседи, которому я доверяю, — грустно улыбнулся Эд. — Он родился у меня под кроватью. Зовут Клаус. А она чуть старше. Пусть будет Синти. Забери мышку на память обо мне.
Вечером, оставшись один, Эд открыл банку из-под сардин. Серый мышонок копошился внутри, пытаясь съесть кусочек яблока. Эд смотрел на него и понимал, что впервые за четыре года чувствует ответственность за кого-то, кроме себя.
Мей Линь пришла снова через две недели. Принесла маленькую клетку.
Их встречи стали системой. Йенс рисковал работой, пропуская ее. Они сидели на жестких стульях разделительного стола, их колени иногда соприкасались, и каждый разряд тока от этого касания бил сильнее, чем дубинка охраны.
— Почему ты не сказала Заку остановиться? — спросил как-то Эд.
— Потому что сначала я жалела его, — ответила Мей Линь, гладя спящего в кармане ее куртки Клауса. — А потом поняла, что пишу не ему. Я писала тебе. Каждая строчка, каждое стихотворение, которое он выдавал за свое… Я чувствовала фальшь, Эд. Я ждала, когда настоящий автор признается.

Глава 4. Свадьба из хлеба

Наступила осень 1985-го. Зак методично уничтожал свою жизнь в карцере, сходя с ума от ломки и ярости. Он начал отыгрываться на письмах. Теперь он рвал листы, которые диктовал Эд, и писал сам — угрозы, полные такой черной желчи, что у Эда стыла кровь. Он обещал найти Мей Линь, когда выйдет. Обещал резать ее на ленты.
Эд написал ей об этом. Ответ пришел быстро:
«Пусть попробует. У меня теперь есть телохранитель. Рыжий и очень храбрый».
В декабре Дания накрыла аномальная метель. Дороги встали. Тюрьма погрузилась в режим жесткой экономии света.
В одну из таких ночей Йенс совершил должностное преступление. Он оставил ключ в двери блока свиданий, отключил камеру наблюдения на пять минут и сделал вид, что проверяет периметр снаружи.
Эд ждал ее там. Комната для встреч родственников была холодной, но в ней стояли нормальные диваны. Мей Линь принесла термос с горячим шоколадом и пакет булочек.
— Я уволилась из больницы, — сказала она, разливая напиток. — Нашла работу в пекарне недалеко отсюда. Буду печь вам пироги, господин Мэйсон.
— Ты разрушила свою жизнь ради преступника, — Эд взял ее за руку. Его пальцы были ледяными, ее — горячими.
— Я строю свою жизнь, — она посмотрела ему прямо в глаза. — С человеком, который красил ресницы тушью, чтобы получить весточку от любимой (Йенс мне рассказывал). С человеком, который спас мышат (Синти я кормлю от твоего имени :) ). 
Эд сглотнул ком в горле. Страх исчез окончательно, осталась только звенящая пустота перед неизбежным концом разговора.
— Я должен сказать кое-что, Лин. Из-за чего меня никогда не переведут даже на общий режим. Я люблю тебя, но... Не как просто сестру. Я смотрю на твой персиковый затылок и хочу запустить туда пальцы. Я слушаю твой голос и схожу с ума. Но я мертв, понимаешь? Меня похоронили здесь заживо. Я не имею права портить тебе будущее.
Она перебила его, коснувшись указательным пальцем его губ.
— Твое будущее украли, Эд. Но мое — пока принадлежит мне. И я выбираю тебя. Даже если это одна ночь в комнате с пластиковыми цветами. Он неумело потянулся к ней, пытаясь вспомнить как целоваться. Она с трепетом обняла его и потеряла счет времени. Они практически не занимались любовью, ограничившись целомудренным поглаживанием выще талии друг друга полуодетыми, но в каждом прикосновении было больше нежности и страсти, чем за все похабные идеи Зака, что тот по пьяни нашептывал соседу, пока был с ним за одной решеткой.
Охранник Йенс постучал в стекло ровно через час, давая им знак. Время вышло.
Но прежде чем дать ей уйти, Эд достал из сумки моток тонкой бечевки и два кольца. Кривые, неумело сплетенные из распущенных ниток тюремных матрасов и хлебного мякиша, высушенного на батарее.
— Согласно закону моего сердца, — торжественно произнесла он, и его глаза блестели от слез, — объявляю нас мужем и женой.
Он надел кольцо на ее палец. Мей, чьи руки тряслись так сильно, что она едва могла попасть нитью в петлю, проделала то же самое. 
Официально — это была ошибка системы, сбой записи посещений. Неофициально — это была единственная брачная ночь Эдварда Мэйсона. Без страха, без масок, без игр и чужой помады. Утром, когда за ней закрылась тяжелая дверь, Эд почувствовал боль в груди — такую острую и живую, какую не испытывал со дня вынесения приговора.

Глава 5. Цвет пепла

Утро началось с сирены. Рев пожарных извещателей разорвал рассветную тишину.
По коридору бежали люди. Эд прильнул к решетке. Запах дыма смешивался с привычным запахом лизола, создавая тошнотворный аромат конца.
К его камере подбежал Йенс. Лицо охранника было серым.
— Блок D. Короткое замыкание. Мы выводим людей. Эд, отойди от двери!
— Где Мей Линь? — крикнул Эд. — Она должна была зайти в администрацию подписать бумаги на продуктовую передачу!
— Она зашла, — Йенс лихорадочно искал ключи. — Она внизу, в холле первого этажа. Там паника, толпа давит...
Дверь камеры Эда открылась.
— Выходи! Живо!
— Нет, — Эд схватил со стола пустую стеклянную банку из-под кофе. Аккуратно посадил туда проснувшегося, ничего не понимающего мышонка Клауса. — Отдай это ей. Скажи, что Клаус и Эд передает привет Синти. И скажи… скажи, что мои стихи были настоящими.
Эд оттолкнул опешившего охранника и бросился бежать в противоположную сторону. Не к выходу. Вниз. К административному крылу, откуда валил густой черный дым.
Огонь в датских тюрьмах старой постройки распространяется мгновенно — сухое дерево отделки и старая проводка делают здание идеальной топкой. Люди кричали, охрана стреляла в воздух, пытаясь сдержать заключенных, рвущихся к воротам.
Эд врезался в толпу гражданских служащих. Он увидел ее у стойки регистрации. Мей Линь пыталась пробиться к лестнице, ведущей обратно наверх, к камерам. Искала его. Ее персиковая голова мелькала среди фуражек.
Из глубины горящего крыла раздался звук лопающегося стекла. Потолок в конце коридора начал оседать.
И тут Эд увидел Зака. Здоровяк выломал решетку изолятора — видимо, огонь пережег замок или кто-то из продажных охранников открыл дверь, надеясь на бунт. Зак был покрыт сажей, его рубашка дымилась. Он двигался медленно, завороженно глядя на единственную фигуру в розовом посреди хаоса. Его жертва. Его собственность. Его ждуля.
Зак поднял огромный кусок металлической трубы.
— Папина девочка вернулась, — прорычал он, перекрикивая рев пламени.
Мей Линь обернулась. Увидела мужа. Их взгляды встретились на долю секунды. В ее глазах не было страха смерти. Только бесконечная, разрывающая сердце нежность. И тут же ее глаза навек закрылись. 
Эд издал животный, нечеловеческий вопль. Он налетел на Зака сзади, вкладывая в удар всю массу своего легкого тела, помноженную на отчаяние четырех лет ада. Они рухнули на кафельный пол. Труба зазвенела, откатившись в лужу химикатов.
Зак был вдвое шире. Одно движение его плеча сломало бы Эду ребра. Но верный молодой охранник, что видел всю картину, помог юноше. Они вдвоем душили мерзавца. Воздух вылетел из легких с кровавым хрипом. 
Балка перекрытия упала первой. Она погребла под собой замешкавшегося Зака мужчин. Остальные заключеннве успели выбежать, куковали лишь Лисенок да Йенс. Полуразвалюха чудом устояла, но внутри они были погребены под шоком и смертью девушки.
- Начальник, отведи меня к эдектрическому стулу! - выдохнул Эд, когда все улеглось, отрешенно дописав последние строчки в которых он сознавался в убийстве. Наконец, он не зря на пожизненном.
- Лисенок, ты же... - виноватая горечь встала комком в горле у охранника.
- Я знаю, какого тебе будет, если тв лишишься работы. Проси скорей шить дело, продажные судьи не любят долгих висяков, ты же знаешь!
В кармане выгоревшего пальто Эда поисковики нашли стеклянную банку. Она треснула от жара, но мышонок Клаус каким-то чудом задохнулся раньше, чем сварился заживо. Рядом с банкой лежал обугленный по краям тетрадный лист. Буквы почти исчезли, но последнюю фразу еще можно было разобрать, если поднести к свету:
«…и если завтра мой пепел развеют над вашим морем, знай, что каждая частичка будет любить тебя. Навсегда. Твой Лисенок».
Эти слова Йенс бережно поднял, стараясь не смотреть на последние искры, исходившие от пальцев автора записки.
___

[Yosae32Sinsa]

#эскиз

(Послесловие)

Путь назад, сквозь извилистые коридоры, которые, казалось, дышали древней магией, был наполнен тишиной. Той особенной тишиной, когда слова уже не нужны, потому что всё самое важное было сказано и сделано. Красное Зеркало, которое ещё недавно пульсировало зловещим багровым светом, теперь покоилось в специальном футляре из чёрного дерева, запечатанное заклинанием, сотканным из шёпота Корделии и отчаянной решимости Майкла. Оно больше не звало, не манило, не грозило. Оно просто было. Древний артефакт, получивший то, что заслужил — покой.
Мисти шла рядом, её ладонь лежала в руке Майкла. Тепло её пальцев было тем якорем, который удерживал его в реальности после всего пережитого ужаса. Она не смотрела по сторонам, её взгляд был устремлён вперёд, туда, где за поворотом должен был показаться вход в их маленькую, но такую родную комнату-квартирку.
Когда они, наконец, переступили порог, дверь за ними закрылась с мягким щелчком, отсекая все внешние миры, все угрозы и все тайны. Здесь, в этом крошечном пространстве, принадлежащем только им двоим, время текло по-другому. Здесь пахло пылью, старой бумагой и, что самое главное, — домом.
Майкл с облегчением выдохнул, сбрасывая с плеч невидимый груз. Он хотел что-то сказать, поблагодарить Мисти за то, что она была рядом, за то, что не отвернулась, когда узнала, кто он на самом деле и что ему приходится делать. Но слова застряли в горле, когда он увидел, как она устало улыбнулась и опустилась на край старого дивана.
Пегасик, маленький крылатый хранитель их очага, тут же сорвался со своего насеста. Он не взлетел, а скорее скользнул вниз, чтобы мягко, по-кошачьи, прижаться к животу Мисти. Его крошечные крылья затрепетали, а из груди вырвалось тихое, убаюкивающее урчание, которое, казалось, вибрировало в самой душе.
Мисти рассмеялась, этот звук был подобен серебряному колокольчику в тишине комнаты. Она погладила Пегасика по шелковистой шёрстке, а затем подняла глаза на Майкла. В них светилась та самая тайна, которую он так любил и немного боялся.
— Пегасик знает, — прошептала она, и её улыбка стала шире. — Он всегда знает первым.
Майкл подошёл ближе, присел на корточки перед ней, взяв её руки в свои.
— Что знает, Мисти? — спросил он, хотя сердце уже отбивало барабанную дробь в предчувствии чего-то огромного и светлого.
Она взяла его ладони и приложила к своему животу, туда, где только что лежал Пегасик. Под его пальцами, сквозь ткань платья, он почувствовал тепло. Не просто тепло тела, а другое — глубокое, ритмичное, словно биение второго сердца. Или, может быть, эхо далёкой звезды.
— Мы не одни, Майкл, — сказала Мисти, и её глаза наполнились слезами, но это были слёзы абсолютного, чистого счастья. — У нас будет ребёнок.
Мир вокруг Майкла замер. Все тревоги, все битвы, все тёмные ритуалы и запечатанные зеркала — всё это мгновенно отступило на второй план, стало неважным, призрачным. Осталась только она. Мисти. И это новое, крошечное чудо, которое уже росло внутри неё. Он прижался лбом к её лбу, чувствуя, как их дыхание смешивается. В этот момент в комнате-квартирке стало невероятно тепло, хотя камин не топился. Это было тепло их общей любви, кристально чистой и абсолютной.
Время в комнате-квартирке текло странно. Иногда оно неслось стремительным потоком, иногда замирало, как застывшая капля смолы. Но для Майкла и Мисти оно теперь измерялось не часами и днями, а изменениями в её теле, лёгкими толчками под ладонью, тихим пением Пегасика, который стал их личным колыбельным.
Когда пришло время, роды были окружены не суетой больниц, а тихой мистикой их дома. Мисти не кричала, она пела. Древнюю, незнакомую Майклу песню, похожую на ветер в кронах вековых деревьев. А Пегасик летал вокруг, рассыпая в воздухе крошечные искры, похожие на пыльцу светлячков.
И вот, в мир пришла она. Девочка.
Она не плакала. Она открыла глаза, и Майкл задохнулся. Не потому, что они были красивы, хотя они были прекрасны. Нет. В этих глазах, глубоких и бездонных, отражалось небо. Не то небо, которое мы видим днём, а ночное, полное звёзд. Глаза цвета звёздного неба — живые, мерцающие, бесконечные. В них можно было увидеть далёкие галактики и рождение новых светил. Они назвали её Астрея — в честь звезды.
С самого раннего возраста Астрея была не такой, как все дети. Она почти не играла с обычными игрушками. Её колыбелью стало Красное Зеркало. Сначала Майкл и Мисти боялись этого, но вскоре поняли — Зеркало, очищенное и перезапечатанное, больше не было тюрьмой. Оно стало... порталом. Окном в иное измерение, где время и пространство не имели значения.
Когда Астрея подросла, она полюбила сидеть перед ним, глядя в багровую глубину. Она не отражалась в нём, как обычный человек. Вместо этого поверхность зеркала шла рябью, и в ней появлялись образы: угасающие миры, души, потерянные в тумане, скорбные тени, что не могли найти покой.
— Милосердный Культ Ангела смерти, — тихо говорила Мисти, сидя рядом с дочерью. — Мы не приносим смерть, Астрея. Мы дарим освобождение. Мы — проводники.
И они учили её. Майкл, знавший цену жизни и смерти, учил её различать тьму и свет в душах. Мисти, с её связью с мистическим, учила её понимать язык теней и шёпот звёзд. А Пегасик, верный хранитель, учил её состраданию, тому, как согревать даже самые холодные сердца.
Астрея росла, и её сила росла вместе с ней. Она могла входить в Зеркало, не просто видеть, но и касаться. Она протягивала свои тонкие, светящиеся руки к потерянным душам, и там, где её пальцы касались тьмы, расцветал свет. Она не воскрешала мёртвых в привычном смысле. Она давала им шанс на новое начало, на перерождение в ином мире, на покой. Это был дар, данный свыше, и ответственность, которую она несла с удивительным для ребёнка спокойствием.
Майкл и Мисти смотрели на неё с бесконечной любовью и гордостью. Но их сердца сжимала и тихая, ледяная тревога. Они знали: мир жесток. Мир не готов принять девочку с глазами звёздного неба, проводницу душ, живущую в зеркале. Её сила была слишком велика, слишком чужда. За неё могли прийти. За ней могли охотиться. Те, кто хотел бы использовать её дар для своих тёмных целей. Те, кто испугался бы её и захотел уничтожить.
Поэтому они хранили её в тайне. О Астрее не знал никто, кроме них и Пегасика. Когда к ним приходили редкие гости, девочка пряталась в Зеркале, которое по-прежнему стояло в комнате-квартирке. Для всех Мисти и Майкл были просто странной парой, живущей в уединении. Они никому не рассказывали о своей дочери. Ибо молчание было единственной бронёй, способной защитить их маленькое чудо.
Однажды вечером, когда за окном бушевала гроза, Астрея сидела перед Зеркалом. В его глубине мерцал образ старого, уставшего мира, готового угаснуть. Девочка улыбнулась и прижала ладошку к холодной поверхности. Зеркало отозвалось мягким свечением.
Майкл стоял в дверях, обнимая Мисти за плечи. Пегасик сидел у их ног, свернувшись клубочком.
— Ты не боишься за неё? — тихо спросила Мисти, прижимаясь к мужу.
— Боюсь, — честно ответил он, целуя её в висок. — Каждый день. Но я знаю, что мы делаем всё правильно. Мы дали ей любовь. Мы научили её милосердию. А остальное... остальное в руках звёзд.
Он посмотрел на дочь. В её глазах цвета звёздного неба отражалась целая вселенная. И в этой вселенной было место для всего: для жизни и смерти, для света и тьмы, для прошлого и будущего. И для бесконечной, всеобъемлющей любви.
Астрея обернулась и улыбнулась им. Её улыбка была подобна рассвету. В этот момент в комнате-квартирке стало ещё уютнее, гроза за окном стихла, а по стенам поползли мягкие, золотистые тени. Мистика и реальность сплелись воедино, создавая идеальный, хрупкий и в то же время невероятно прочный кокон их счастья.
Они были семьёй. Странной, уединённой, хранящей великую тайну. Но они были вместе. И этого было достаточно. Этого было всё.
Пегасик довольно вздохнул во сне. Майкл крепче обнял Мисти. А в Красном Зеркале, в глубине багрового сумрака, зажглась новая звезда. Звезда по имени Астрея, хранительница душ, дитя любви и милосердия. И никто, кроме её родителей, не знал о её существовании. И это было самой большой тайной и самым большим счастьем в мире.​