Ed Collet: Проклятие... пирога
Огонь в костре трещал, выплёвывая в чернильное небо снопы оранжевых искр, похожих на умирающих светлячков. Эд КОллет, юный антропоморфный лис с массивной серебряной каффой, оттягивающей левое ухо, откусил от куска домашнего пирога с клубникой. Тягучий, густой сок брызнул на его подбородок. Он слизнул его быстрым, розовым движением языка и блаженно зажмурился.
Мадлена, его девушка - фурри-лисичка, наблюдала за ним, подперев щёку кулаком. В её ухе покачивалась крупная серьга в стиле бохо, ловя отблески пламени. У обоих на стыке шеи и ключиц темнели татуировки: у парня-лиса — стилизованный цветок из четырёх перьев с лисьей лапкой-сердечком в центре, у лисички — изящный ловец снов. Их короткая, кофейно-искристая шерсть в свете костра казалась живой, дышащей.
— Ммм, — промычал Эд, прожевав. — Это просто преступление. Так вкусно и так вредно. Я чувствую, как мои артерии покрываются сахарной глазурью.
Мадлена тихо рассмеялась, звук был похож на хруст сухих листьев.
— Не ворчи, Эдди. Ты же знаешь, я пеку только для тебя. И потом... — она хитро прищурила свои янтарные глаза. — Ты ведь не просто так любишь всё самое калорийное.
Эд замер с набитым ртом. Он проглотил кусок и облизал пальцы, испачканные в сахарной пудре. В его взгляде мелькнула тень. Та самая тень, которая появлялась каждый раз, когда он смотрел в зеркало и видел не просто лиса, а нечто... меняющееся.
— Ты про слухи обо мне? — тихо спросил он, глядя не на неё, а в огонь. — Про "дурной глаз"?
Мадлена подвинулась ближе. Их плечи соприкоснулись. Она положила свою ладонь на его руку.
— Да. Расскажи мне. Я хочу знать всё.
Эд глубоко вздохнул. Запах дыма смешивался с ароматом клубники и её собственным запахом — тёплым, мускусным, родным.
— Это было давно. Ещё когда мы были малышами и роняли ползунки в погоне за сосками друг друга по заднему двору у Биллингсли. Помнишь старого лиса Кински? Того, что жил в трейлере у старой свалки? Все его боялись, говорили, что он ест крыс и насылает порчу.
— Я помню. У него был один глаз, затянутый бельмом.
— Точно. Мы с парнями... мы были глупой мелкотой. Решили подшутить над Кински. Не просто подразнить, а по-настоящему напугать. Мы закидали его трейлер жирными червяками и худыми кукурузками. А я... я был заводилой. Я подошёл к этому старому пню вплотную и сказал... — Эд сглотнул. — Я сказал: «Эй, кусок белой плеши! Что тебя держит на этой помойке?». А потом я украдкой ковырнул до дырки ему гвоздем ботинок.
Мадлена погладила его хвостом по шее, успокаивая.
— И что он сделал?
— Он не разозлился, но это лишь могло показаться. Он... Внимательно на меня посмотрел и улыбнулся. Оскал был страшнее любого ора. Он прямо впился в меня своим единственным глазом и сказал им, как будто, без слов: «Жир и голод, мальчик-лис. Ты будешь жить в их плену».
Эд замолчал. В лесу ухнула сова.
— Поначалу ничего не было. А потом... начались колебания. Это похоже на оборотня из дешёвых фильмов ужасов, только вместо меха и клыков — жир и кости. И это... это жутко.
Он встал и отошёл от костра на пару шагов, повернувшись к ней спиной.
— О нет! начнётся скоро!... Уходи!
Он начал меняться прямо на глазах (было полнолуние как раз и приближалась глухая ночь). Это не было плавным процессом. Его тело пошло буграми, словно под кожей перекатывались невидимые валуны. Кофейная шерсть не росла, а словно заплывала жиром. Линия челюсти сгладилась, исчезла шея, превратившись в единую массу с плечами. Живот выпятился вперёд огромным шаром. Руки стали похожи на перевязанные сардельки.
Эд Коллет превратился в шарообразную гору плоти. Его движения стали медленными, тяжёлыми. Он повернул голову — это далось ему с видимым трудом — и посмотрел на Мадлену мутным, но всё ещё своим взглядом. Его неповторимая спутница не ушла, несмотря на его мольбы и оханья, она твёрдо стояла с намерением пройти весь его ужас, не бросая его, до конца!
— Вот так, — его голос стал глухим и низким, доносившимся словно из глубокого колодца. — Это сглаз ожирения. Оно приходит циклами. Я не могу это контролировать. Когда я такой... — он попытался поднять свою чудовищно толстую руку и уронил её с глухим шлепком о бедро, — ...я хочу только есть. Это не голод, Мадди. Это одержимость. С 23.23 до полночи... Я готов сожрать всё: холодное, горячее, жидкое, твердое, кислое, перченое, саму реальность. Мой желудок — бездонная яма. А потом, чётко с 00.23 и до 1.00 приходит другое... желание спать. Я хочу свернуться в клубок под одеялом из темноты и спать вечно, даже если это будут кошмары, или лабиринт из снов, иль, напротив, пустота вместо них.
Он издал звук, похожий на стон или всхлип.
— Это ужасно давит не только физически. Душу и рассудок тоже расплющивает в блин.
Мадлена медленно поднялась на ноги. Она подошла к нему вплотную, запрокинула голову и уткнулась своим влажным носиком ему в нос — или туда, где он должен был быть под слоями жира.
— Я здесь, Эдди, — прошептала она так тихо, что треск костра почти заглушил её слова.
Она погладила его по тому месту, где должна была быть спина. Лисичка отважно подкармливала заколдованного возлюбленного все время до стука стрелок... На 00.12.
И тут началось обратное превращение.
Это было ещё страшнее. Жир не просто уходил — он таял со скоростью тающего мороженого на раскалённом асфальте. Кожа обвисала складками, которые тут же натягивались до предела. Кости проступали сквозь плоть с тошнотворным хрустом и скрипом, будто кто-то мял сухую ветку. Эд начал уменьшаться в размерах с пугающей быстротой. Огромный шар схлопнулся до размеров обычного лиса, и
... Худее, куда худее, за считанные секунды.
Он стоял перед ней истощённый до предела: кожа да кости, обтянутые сероватой шерстью. Его глаза ввалились в череп так глубоко, что казались двумя чёрными дырами на иссохшем лице.
— А так... — прошептал скелетоподобный Эд дрожащим голосом, закрывая глаза, не в силах побороть сон. — ...я становлюсь «тающим». Я не чувствую своего тела. Оно как чужое. Ветер продувает меня насквозь через ребра. И единственное желание... единственное спасение от этого холода и этой потерянности внутри... это сон. Я хочу забиться в нору и спать 888 тысяч лет минимум.
Мадлена обхватила его руками-лапками за эту костлявую грудную клетку и прижала к себе изо всех сил.
— Хватит! Прекрати! Вернись ко мне!
Она принялась гладить его по голове, по короткой кудрявой чёлке набок, по дрожащим ушам с массивной каффой.
Её тепло и запах подействовали как якорь, лис с усилием открыл глаза. Тело Эда вдруг... перестало конвульсивно содрогаться от трансформации. Он судорожно вдохнул её аромат и начал возвращаться в своё нормальное состояние — то самое кофейно-искристое тело с градиентом оттенков, которое она так любила гладить. Что это было - просто ход напророченной роковой закономерности? А может, то любовь?
Он обмяк в её объятиях, дрожа всем телом.
— Прости... я... Я так боюсь тебя потерять, ты видела меня... таким...
Мадлена отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза — теперь уже нормальные глаза её любимого Эда.
— Ты меня не потеряешь, каким бы ты ни был, глупый!
Она взяла его за руку и силой потянула обратно к костру, усадила на бревно-скамейку рядом с собой.
— Ешь, — строго сказала она и вложила ему в руки остаток пирога на тарелке.
Эд посмотрел на неё с благодарностью и отчаянием одновременно.
— Но Мадди... я чудовище.
— Нет! Ты мой лис! Ты Эд Коллет! И ты не один в этом! Ты слышишь? Не один!
Она взяла кусок пиццы из коробки у костра и начала кормить его с рук, как маленького щенка.
— Когда ты похудеешь до костей... я буду согревать тебя своим хвостом и рассказывать истории нашего детства у такого же костра! А когда ты станешь ... большим... я буду читать тебе вслух книги о космосе или просто сидеть рядом и держать тебя за руку! Мы справимся!
Эд ел пирог и пиццу вперемешку с её словами и своими слезами облегчения. Он чувствовал вкус томатного соуса во рту — такой же острый и настоящий, как её чувства к нему.
Они просидели так до совсем глубокой ночи. Костёр догорел до углей, которые светились ровным малиновым светом. Они делили томатный сок из одного стакана (Эд пил через край), их хвосты были переплетены слегка под пледом.
Мадлена положила голову ему на плечо.
— Знаешь что? — сонно пробормотала она. — Может быть... может быть, это и не нашептал глаз лиса?
Эд зарылся носом в шерсть у неё на макушке.
— А что же?
— Может быть... это просто цена? Цена за то счастье - быть живым? За то, чтобы чувствовать всё так остро? За то, чтобы потом ценить нормальное состояние? Ведь ты же знаешь: когда ты худой как щепка или огромный как дом... ты всегда возвращаешься ко мне таким вот... моим любимым Эдди.
Эд ничего не ответил. Он лишь крепче прижал её к себе и закрыл глаза.
Над лесом висела полная луна — огромная, молочно-белая сфера в бархатной черноте неба. Она освещала две фигуры у догорающего костра.
А может быть, где-то далеко отсюда старый трейлер у свалки скрипнул ржавой дверью от порыва ветра? Или это просто сова снова решила поохотиться? Ответа нет. Костёр погас окончательно, оставив лишь тепло углей под слоем пепла да два переплетённых хвоста кофейного цвета с искрой звёздного света в шерсти.