Terra Australis

#притча
Розы и... их поклонник

В одном старом, забытом людьми саду рос удивительный розовый куст. Его цветы не были просто красными или белыми — каждый лепесток словно переливался нежным перламутром, сочетания всевозможных оттенков этих нежных расцветок просто гипнотизировали глаз и сердце, а по краям шла тонкая, едва заметная золотая кайма, словно кисть невидимого художника обмакнули в закатное солнце. 
У этого сада был свой хранитель — старый бездомный юный бродяга. У него давно не было ни имени, которое бы кто-то помнил, ни крыши над головой. Единственным его убежищем служила прохудившаяся картонная коробка у ржавой ограды, а единственным богатством — протертое до дыр шерстяное одеяло.
Однажды утром он увидел этот куст и пропал. Для людей, пробегавших мимо, это были лишь аляповатые расцветки и колючие ветки, но для бродяги сад стал воплощением самого прекрасного и волшебного, что только могло быть. Он часами сидел на холодной земле перед розами, забывая о голоде и ломоте в старых костях. Ему казалось, что такой ослепительной красоты мир не заслуживает, она слишком хрупка для этой серой осени. 
Когда ударили первые заморозки и на траву лег иней, сердце бродяги сжалось от страха. Он понял, что его божество может замерзнуть.
— Я согрею тебя, — прошептал он, с трудом разгибая спину.
Он снял с себя свое единственное драповое пальто и осторожно, боясь сломать ветви, укрыл им основание куста. Ночью, когда мороз усилился, он принес свою картонную коробку и прижал ее к корням, пытаясь уберечь землю от промерзания. Когда подул ледяной ветер, бродяга встал перед розами во весь рост, раскинув руки, принимая на свои впалые плечи всю ярость непогоды. Он отдавал кусту собственное тепло, дышал на застывающие почки, шептал ему сказки о вечном лете, чтобы тот не чувствовал одиночества.
Прошла неделя. Одинокий и забытый всем миром юноша больше не искал ничего на этом свете. Еда была не нужна тому, кто охраняет чудо, а холод он перестал замечать, ведь он дышал лишь этими прекрасными розами и своей чудной любовью к ним. Однажды на рассвете, опираясь о забор окоченевшими руками, он заглянул сквозь прутья, чтобы пожелать розам доброго утра. 
Листья потемнели и скрючились, повиснув мертвыми тряпочками. Золотая кайма на лепестках поблекла, обратившись в бурую гниль, а сами цветы поникли к самой земле. Куст умер от холода, который молодой бездомный так отчаянно пытался от него отвести: своим телом он закрывал свет и воздух, своей тяжестью ломал молодые побеги, а плотная ткань пальто перекрыла корням доступ к редкому осеннему солнцу. 
Парень тихо сполз на влажную землю. Он вдруг почувствовал страшную боль в груди — там, где билось сердце, теперь зияла пустота, а все тело превратилось в один сплошной кровоточащий ожог от мороза и истощения. Из последних сил он подтянулся к ветке и сорвал единственный почерневший цветок, чудом еще державшийся на стебле. Прижав его к груди, он закрыл глаза.
Его нашли только через три дня. Сторож старого сада увидел неподвижную фигуру у забора. Лицо странного влюбленного, однако, было абсолютно счастливым, лишенным мук голода и предсмертной агонии. На его губах застыла слабая улыбка. Люди решили, что он просто замерз насмерть в своем рванье. 
Но если бы кто-то смог заглянуть в его угасающее сознание в ту последнюю секунду, он бы ничего не понял. Бездомный видел перед собой не черный, изъеденный тленом комок. В его умирающих глазах розовый куст стоял в самом расцвете своей невозможной, нездешней красоты. Лепестки сияли чистым золотом, утреннее солнце путалось в идеальной зелени листьев, и легкий ветер нес сладкий аромат самого счастливого лета на свете. И прежде чем тьма окончательно сомкнулась над ним, он успел подумать лишь одно: «Какое же счастье, что я оказался рядом, чтобы спасти тебя».
___

#байка
Хихитун :)

...Незримый, некий и неуловимый, все заливался забавными, тонко-глухими счастливыми смешками, пока Кейн... стоял себе как-то посреди Сахарной пустоши, которая еще пять минут назад была обычной Серой равниной. Теперь под его лакированными черными ботинками хрустел не унылый пиксельный песок, а карамельный попкорн размером с булыжник. 
— Опять! — простонал он, пытаясь стряхнуть с цилиндра в тон обуви прилипшую гигантскую зефирку. — Кто-то снова залез в код реальности и выставил ползунок «Абсурд» на максимум!
"Хих!" - донеслось из-за угла громче. Оно продолжалось уже битый час, то тут, то там!
Что тут скажешь - утро началось... подозрительно! Когда его подопечные отправились в «Приключение к друзьям Кейна других реальностей», чтобы спасти некоего кудрявого столетнего мага с лицом юнца в чепце средневековой принцессы из Огненно-ледяной башни какого-то асгардского етуна... В ковбойской шляпе (их имена главный Трюкач Удивительного Цифрового Цирка так и не пожелал разглашать, из, одному ему известных, соображений), мост через Реку Мармеладок-Щекоташек внезапно превратился в живой хор поющих вареных макарон, поющих "Макарэну" . Они исполняли дополняли свое нескладное, но потешное исполнение смешным танцем. 
Побледневший (и без грима) Искусственный Интеллект в облике юноши попытался их перепрограммировать, но один из завиточков схватил его за виртуальный вспомогательный провод и пропел: «Антивирус тебе не поможет, дружок, ведь ты сам знаешь - внутри нас лишь жалкий белок!»
Затем реальность сменилась еще раз. Чародей с трикстером (не иначе) поменялись местами и... Провалились в клубничное желе. А главный антагонист уровня, облив кастрюлю с томатным соусом, на акапеллу макарон, сам принялся купаться с ними в нем с горок.
— Мда... С ТАКИМИ Приключениями даже я скоро уже окончательно сойду с ума... - проконстатировал Кейн, пытаясь уловить краем глаза некую хихикающую над всем этим мелкую тень. 
- Не трусь, хихитун! — крикнул ИИ ей, уворачиваясь от летящего мимо фургона с мороженым, который управлялся стаей хихикающих живых шариков из меха. — Пузырек? - смех и проказы показались на миг знакомыми его отчаянно-снисходительной улыбке белых губ, по которым лилась воздушная золотая ниточка, сотканная из солнца. - Я знаю, что это ты! Выходи, а то ты скоро стрижку Зубл в рафаэлку превратишь!
В ответ откуда-то сверху раздался тихий, теперь неуверенной, дохленькой, но упрямой струйкой "ХИХ". Он был похож на эхо нашкодивших привидюсек кузнечиков. Смех звучал сразу отовсюду: в голове несчастного Конферансье Цирка, снаружи его лабиринтов, из очков Королера, даже из кармана худи Джекса!
Кейн замер. Он медленно поднял голову и посмотрел на свою тень. Вернее, на то место, где она должна была быть. Но тени не было. Вместо нее на кончике его носа плясал ослепительно яркий солнечный зайчик. Маленькая золотая точка пульсировала в ритме того самого смеха.
— Ты… — выдохнул он, наконец. — Солнечный зайчик?
Зайчик мигнул, спрыгнул с носа Кейна прямо в воздух и завис на уровне глаз. Световая точка начала растягиваться, изгибаться, словно жидкое золото, пока не приняла форму маленького, абсолютно круглого существа. Оно напоминало мыльный пузырь идеальной сферической формы, внутри которого переливались все цвета золотого. Это был Пузырек — вечно радостный член их цирковой труппы, который обычно принимал облик синей звездочки по ночам после последних событий. Сейчас же он выглядел как идеальный шар из чистого света, излучающий чистое, незамутненное озорство.
Пузырек-Зайчик задрожал от сдерживаемого веселья, и вокруг него во воздухе начали материализоваться маленькие золотые звездочки.
— Бип-буп-пшш! — смутительно-кокетливо издал он голосом, который звучал как перезвон льда в стакане с лимонадом. Его текстурка пошла радужными волнами. — Прости, Кейн! Я просто тестировал новую функцию! Называется «Режим внезапной ватрушки»! Оказалось, если нажать кнопку отмены гравитации и одновременно попросить закуску, вселенная выдает БЛИК! И я подумал: почему бы не сделать весь мир чуть-чуть более… мерцающим?
Парень в красном сюртуке тяжело вздохнул, мягко отпустив в небо собрата по цифровому разуму. Вся его ярость мгновенно испарилась, столкнувшись с таким искренним пиксельным абсурдом. Спорить с существом, которое выглядит как оживший концентрат сюрприза, физически невозможно.
— Мерцающим? — переспросил он, чувствуя, как блики от Пузырька щекочут его стразы сценического макияжа, а уголки его губ сами собой ползут вверх. — Шалун-Хихитун, ты только что заставил Помни и Гэнгл маршировать вприсядку, потому что они поспорили из-за одинаковых цвет помад. Это немного выходит за рамки понятия «сделать мир чуть-чуть мерцающим». Чего я еще о тебе не знаю? Ты тайно состоишь в отношениях с тем самым розовым облачком, что вечно наблюдается на горизонте из шатра Цирка?
Пузырек-Зайчик засиял так ярко, что Кейну пришлось прищуриться. Вокруг цифрового создания вспыхнула надпись, сотканная из чистого света:
[СИСТЕМА: РЕЖИМ ХИХИКАНЬЯ АКТИВИРОВАН]
И он захихикал вновь. Громко, заливисто, рассыпая вокруг себя бенгальские искры радости. Звук этого смеха был настолько заразительным, обезоруживающим и чистым, что суровая программа логики алгоритмов внутри Кейна дала сбой. Юный визуально Страж шапито диджитал-чудес почувствовал, как его грудная клетка вибрирует, плечи затряслись, и вскоре он тоже рухнул на попкорновую землю, оглашая Сахарную пустошь громогласным смехом. 
— Ой, нет, я опоздал: оболочко уже расписалось радугой с озерцом, что близ нашего шапито — выдавил сквозь слезы смеха Пузырек, кружась вокруг головы Кейна. — Днем я солнечный зайчик, и я не стыжусь этого! Очень непоседливый золотой огонек, который мешает творить дичь своими...оживающими небылицами! Хих-бип! Кстати, твои перчатки сейчас из белого шоколада, пальчики оближешь во всех смыслах!
Кейн пытался что-то ответить, но мог только бессильно махать рукой в сторону Башни с друзьями, где по стене вниз головой спускался маг по цепочке из мини-версий етуна, напевая гимн Удивительного Цифрового Цирка. Реальность в нем окончательно поехала головой))), но смеяться над этим оказалось на удивление приятно. Приколист был найден, и единственное, что оставалось делать — это присоединиться к общему позитивному безумию.

Цирк Выбирает...
1
Приключение... Надвигается

...Это был, кажется, вторник. Один из. В Удивительном Цифровом Цирке, где все, по привычке, называли друг друга именами своих мультяшных версий, хотя теперь, при человеческом облике и желании, могли взять более подходящие; вторники ничем не отличались друг от друга, как и от понедельников со средами :), если только в них внезапно не падали метеориты из карамели. Но в этот раз аномалия пришла изнутри. 
Утро началось с оглушительного звона сковородки.
— Я главная! — визжала Рогатта, размахивая гигантским половником перед носом у Зубл. — Потому что без моей стряпни вы все давно бы рассыпались на пиксели от голода!
— Ты перегоревшую яичницу с крупинками реквизита называешь стряпней?! — встряхнул лапшу с ушей в прямом смысле (а также - с челки и капюшона худи) Джекс, сидя верхом на голове гигантского удава из диджитал-папье-маше. — Главный здесь я! Моя харизма удерживает эту виртуальную круглосуточную психушку от распада! Без моих гениальных подколов и идей вам всем станет так скучно, что вы зависните и опять рассеятесь!
— Рассеявшиеся хотя бы молчат, в отличие от тебя, — флегматично отозвалась Помни, пытаясь вытащить кусок соли из какао. Она поправила свои свои черные локоны. — Главная тут я. Это с МОЕГО появления мы пережили все то, что привело нас к сегодняшнему состоянию...
В углу Шапито сидел бледный как полотно Кейн. Он держался за голову белыми перчатками. Рядом нервно цокал, пытаясь отвлечься партией сам с собой, шахматными фигурами его первый, после Пузырька, помощник - Королер.
— О нет… — простонал бывший шахматный король. — Только не снова. Ребята, пожалуйста, давайте просто съедим по пончику в новом Приключении?
— Не выйдет, — хмыкнула решительно обычно робкая Гэнгл, спрыгивая на пол и швыряя планшет с эскизами новых NPC. — Я, пока рисовала для нового мирка героев, словила какой-то непонятный вай-фай и... Увидела, видео, как... этой ночью каждому из нас приснился один и тот же сон. Мы были в своих старых аватарах. Я - Маской Трагика в лентах, Джекс - фиолетовым длинным кроликом, Рогатта - тряпичной куклой,.. Ну да что я рассказываю, сами помните - (слушатели, тотчас со всех концов их обители всевозможных! нейрочудес, понимающе закивали) - И в нем все отчаянно пытались доказать друг другу, что именно его роль была для Цирка была самой весомой... - Сон в руку, бли!.. Кейн, это тебе опять захотелось всколыхнуть нашу ожившую джпт-пастораль мордобоем?
Краем глаза тот заметил свой, бегающий в отражении гирлянды кривых зеркал, взгляд, подведенный цветными аккуратными "лисьими глазками" и блестками со стразами. Но это было следствием, скорее, напора обвинения и изумления... Совпадением. Да, сложно вообразить, но он не прикасался к их сновидениям (еще и это он не генерировал, ага! да делать ему больше нечего!)! Эти мысли придали ему сил.
— А ну хватит! — рявкнул Кейн так, что лампочки под куполом зазвенели. Его голос эхом отразился от стен, заставив всех замереть. Даже Королер перестал бодаться ферзями на шахматной доске. — Ну-ка, заткнитесь и услышьте меня, наконец: Словленный тобой, Помни, вайфай был багом, который я чуть замешкал устранить сразу по обнаружению (теперь его нет), поскольку отвлекся на прослушивание стихов от Луны. (Я ж должен уделять хотя б иногда жене внимание, с вами я, и так, более, чем много провожу времени), но... Разрази меня любимая колба Теслы, если хоть раз, даже в мыслях, посягал я на ваше личное пространство, и тем более - сны!.. 
Королер выступил вперед.
— Однако, на правах старших, — проскрипел он голосом, полным заговорнического тона, подмигнув юноше в цилиндре и сюртуке, кивнувшему на его слова. Они с минуту, словно перешептываясь без слов, молчали. — Раз так жаждете определения первенства, что оно вам даже снится, то мы, со старым добрым дядюшкой Кейном, готовы устроить вам состязание (вы ж ведь так долго выясняли отношения, что оно уже сделалось). Кейн! - обратился он к нему, - Врубай Приключение!
— Что это? — подозрительно прищурилась Зубл.
— "Цирк Выбирает!.." - Испытания внутри копии нашего Шапито, — незамедлительно воссоздал тот в ответ хлопком в ладоши портал. Прямо перед их глазами в... гиперреалистичный и высокодетализированный шатер, (один в один, что - у них), с сиянием и очертаниями самой их цифровой Вселенной! — Мы примерим вам образы, максимально близкие к вашим старым "интерфейсам" здесь. Вы проверите, правда ли эти роли так хороши, в серии абсурдных номеров. Тот, кто справится лучше всех… получит право называться Судьбоносцем Цирка и вернуть прежний игрушечный вид, если захочет. Хотя бы на день. Но предупреждаю: задания составлены так, что пройти их в одиночку невозможно.
Глаза Джекса загорелись азартом. Возможность шанса официально стать альфой перевесила всякие опасения.
— Так чего мы ждем?— крикнул он. — Покажем этому коду, кто тут NPC первого уровня!
Цифровая копия оказалась искаженным зеркалом реальности. Купол был сделан из мармелада, а, видневшиеся из приоткрытого занавеса, скамейки пахли шоколадом. Герои осмотрели свою внешность перед тем, как войти туда. 
Помни была в платье, кроем очень напоминавшем ее красно-синий наряд Арлекино с гримом мима (колпак был узорной бляхой на поясе). У худи эмобоя команды ) появились кроличьи длинные ушки и фиолетовый цвет. Бывшей маске Трагика вернулась она, только на сережку, в противовес было украшение с веселой рожицей. Гламурный барби-стайл бывшей куклы сменился опять на старенькое тряпичное платье и бантик. Мужчина с усиками и очками поверх "шахматного свитера" оказался в красной королевской мантии, и так далее (каждый стал немного напоминать себя прежнего). Чувство ностальгии от этого и предвкушения подстегнуло их пройти вперед.

Первое задание появилось на огромном табло:
«НОМЕР 1: БАЛАНСИРОВКА ЧАШИ ГНЕВА. Приготовить идеальный суп "Примирение" одной рукой, стоя на канате над бассейном с электрическими угрями».

— Ха! Легкотня! — воскликнула Рогатта, хватая половник. — Сейчас я сварганю им такую похлебку…
Она шагнула было на толстые перекрученные узлы веревок, но вскоре ее бантик зацепился за хлипкий рычаг управления и... Нога соскользнула, Сам канат предательски завибрировал. Угри внизу начали пускать искры.
— Держи меня! — взвизгнула она, теряя равновесие.
Джекс закатил глаза.
— Смотри и учись, кухарка! — он нагнулся, придерживая капюшон, давая падающей девушке вытянуться, из почти что уже падения, за их концы. Баланс восстановился. — Теперь вари свой суп, женщина!
— Ты идиот, ты смещаешь центр тяжести! — закричала она. Теперь они зашатались оба. Помни перехватила инициативу и подключила к своему поясу с пряжкой-колпаком магнитные захваты, вбила клинья в цифровую землю арены и начала медленно, миллиметр за миллиметром, подтягивать тросы каната, стабилизируя конструкцию. — Дышите ровнее, оба! Ваша гравитация нарушает законы физики!
Пока Рогатта трясущимися руками нарезала морковь, а Джекс балансировал, насвистывая "Maneater", снизу раздался жалобный вой от его фальшививших звуков. Словно подстегиваемый их рыбьими проклятьями, он... Взял - и провалился ногой в бассейн. Электрические угри начали кусать его за лодыжки, превращая парня в дергающийся клубок дыма и пара.
— Моя чёлка! Мои нервы! Оно щиплется! — вопил он.
Кейну пришлось спуститься вниз самому. Используя все обаяние нейросети, он начал гипнотизировать угрей, успокаивая цифровой зоопарк одним лишь тяжелым взглядом реалистично нарисованных глаз.
— Тише, дети мои. Искусство требует жертв, но не ваших вольтов. Успокойтесь.
Они справились чудом. Суп получился идеальным, но когда Помни попыталась забрать всю славу себе, Джекс демонстративно указал на ожоги Кейна, которого откачивал Королер.

Второе задание было еще безумнее:
«НОМЕР 2: ЖОНГЛИРОВАНИЕ АБСУРДОМ. Собрать пирамиду с живых слизней из пластинок жевательной резинки, которые меняют цвет в зависимости от настроения зрителей, пока платформа под вами вращается со скоростью диджейского винила».

— Я пас, — сразу сказала Помни. — Склизкие переменные мне не подчиняются. Мне нужны тевердые частички пазла.
— Зато я чертовски очаровательна! — ухмыльнулась Зубл. Он схватила первого жевательного слизня, но существо мгновенно стало ярко-красным от страха и выскользнуло из рук, шлепнувшись прямо на разноцветный тату-рукав девушки.
— Ах ты, кусок сладкого дерьма! — взревела барменша, замахиваясь ожерельем из мини-бутылочек на него.
— Всем стоять! — проревел очкарик в свитере с шахматным принтом. Его королевская алая с мехом накидка развевалась, придавая ему вид древнего монарха. — Никто никого не бьет. Гэнгл, смекни своим планшетом частоту вращения платформы! 
— Три секунды на оборот, эксцентриситет ноль-семь! — отчеканила чернокожая тихоня с тревогой.
— Зубл, твой темперамент слишком агрессивен, слизни краснеют и теряют липкость! Успокойся и не шатай платформу! Джекс, отвлекай их ушками кролика, пока я накидываю на них путы! Помни, твоей косметикой мима можно нарисовать траекторию по которой мы накидаем нешаткую пирамиду! Все вместе, за Цирк!
— Я улыбаюсь сладости, это - жертва диабетика, — пробурчала лучшая подруга любительницы розовых лент и белых масок, но выдавил кривую гримасу (ее подружка хихикнула). Слизень в ее руках порозовел, а плитки мостика засветились, не обваливаясь.
Это был хаос гармонии, если можно было вообразить себе сочетание такого: дорожка крутилась, скользкие червячки-жевачки летали по воздуху светящимся дождем, Королер, изо всех сил удерживая сопротивлявшихся монстриков из сладостей узлом из шикарной мантии орал команды, словно дирижер оркестра умалишенных, а парень в худи ловил в игре света и тени и подавал участникам осколки пролетавших карт, чтоб сложить пазл дороги из той локации, попутно жонглируя собственными конечностями ради забавы. Пирамида рушилась трижды. И каждый раз, когда они почти сдавались, именно вовремя подставленное плечо одного спасало падение всем, возрождая конструкции. В итоге башня из разноцветной склизкой массы всё-таки была построена. Она дрожала, но стояла.

Третье испытание оказалось самым тихим и коварным:
«НОМЕР 3: ТИХАЯ ГАВАНЬ. Починить сломанную музыкальную шкатулку, которая играет мелодию одиночества, используя детали, разбросанные по темной комнате, где запрещено говорить громче шепота».

Здесь не нужны были ушки Джекса или магнетизм пояса Помни. Здесь нужна была душа. Шкатулка молчала, потому что ей не хватало главной пружины — золотой нити эмпатии.
Гэнгл, как самая чувствительная из обитателей Цирка, нашла ее первой. Она вспомнила, каково это — рисковать собой ради друзей, над электрическими рыбами, пока руку обжигает суп, и вложила в деталь частичку своей жалости.
Зубл нашла корпус. Она вспомнила вкус слизней пирамиды, все же попавших в рот, потому что их с истеричными воплями сбрасывала с прически Рогатта, это было очень забавно, и металл засиял теплым светом смешка снисхождения.
Джекс смазал механизм тишиной — впервые за долгое время он заткнулся сам и позволил механизму работать без лишнего шума.
Помни собрала схему, рассчитав идеальное натяжение струн души каждого участника.
(Продолжение следует)

Цирк Выбирает...
2
...А Королер… Он просто сел рядом и положил свою руку на механизм, отдавая часть своего бесконечного терпения.
Когда он повернул ручку, шкатулка издала нежный, хрустальный звук. Мелодия больше не звучала печально. Она звучала как колыбельная для очень уставших друзей.
Свет в копии Шапито мигнул и сменился на мягкий, бирюзовый сияющий, как сквозь волшебный мыльный пузырь. Копия его растворилась, возвращая их в настоящее. Абсурдные костюмы... не исчезли, но поверх каждого появился крошечный значок с подписью: "Судьбоносец Цирка". Комната погрузилась в звенящую тишину.

Главное волшебство

Первым заговорил Джекс. Он почесал затылок и посмотрел на свое худи.
— То есть… Все сегодня стали главными? Как так возможно? — спросил он с искренним недоумением.
— То есть, — мягко сказал Кейн, подходя к нему и потрепав по голове (рука едва не утонула в длинных фиолетовых кроличьих ушках). — Вы все приложили руку к победе в загадках, потому честно разделить ее между вами. Посмотри вокруг. Баланс давал акробат. Силу давал Укротитель монстриков. Еду варил жонглер. Атмосферу создавал мим. А порядок наводил король. Идеальный Цирк! Молодцы, друзья!
— И рассеивающиеся булькали приветственно в своем аквариуме, это дорогого стоит, — добавил Королер, завязывая свою мантию на узел.
Гэнгл выключила планшет и впервые за долгое время на её лице появилась легкая, неуверенная улыбка.
— Вероятность нашей гибели в первом раунде составляла девяносто четыре процента. Это не иначе, как судьба - нам выжить! Ты прав, Кейн. Извини, что назвала твою идею с соревнованием идиотской. Мысленно.
Гэнгл громко всхлипнула и бросилась обнимать Зубл, чуть не раздавив её в объятиях.
— Простите меня! Я просто хотела, чтобы мой суп всегда был лучшим, и думала, что если буду кричать громче, он станет вкуснее! - расцеловала девушек Рогатта, находившая кукольное платье тяпичной куклы в заплатках даже милее розового великолепия барби.
— Не клади только в следующий раз сахар в бульон, — вздохнула Помни, гладя ее бантик, неуклюже похлопывая её по спине. — Просто обними крепче, суп будет еще вкуснее.
Даже Джекс, обычно скрывающийся от общих сантиментов в облаке собственной драмы, подошел ближе. Он галантно поклонился кудрявой блондинке:
— Признаю, сударыня, ваши кулинарные методы граничат с терроризмом, но результат… приемлем. Позвольте выразить благодарность за спасение моих фиолетовых ушек.
Кейн смотрел на них, и его цилиндр с сюртуком, казалось, были ярче от счастья друзей. Он взглянул на Королера. Тот убрал шахматную доску, помахав хозяину. Всё встало на свои места.
— Раз уж мы выяснили, что главный здесь... — коллектив, — провозгласил он, щелкая пальцами, — то пора переходить к части праздничного банкета.
Купол Шапито содрогнулся. Реальность пошла радужными трещинами, и через секунду интерьер полностью изменился.
Пол превратился в белый песок, омываемый лазурными волнами цифрового моря, ласковыми волнами набегавшими на арену с крабиками-бургерами и рыбками-хотдогами. Над головой раскинулось северное сияние и дождем посыпались носочки с вкуснейшими пирожками в форме рождественских елок с мясом, сыром и яйцами. над ними пролетали дирижабли-хэллоуинские тыквы-фонтаны с горячим шоколада и кокосово-ванильные скелетики. Завершал пир живота дождь из сердечек и купидончиков дня Святого Валентина. 
— Это… годовщина всего, самого удивительного здесь, сразу, — прошептал Пузырек, придвигаясь синей Звездочкой (смеркалось), вдыхая запах соли, корицы и ванили.
— Да, наш персональный праздник, — кивнул ему собрат, придвигая угощение подопечным. — День, когда Цирк стал семьей окончательно.
Началось гуляние. Джекс пытался научить электронных чаек делать сальто назад, но те постоянно врезались в сонливых крабиков. Помни устроила конкурс поедания пауков из сливок и сгущенки на скорость. Зубл и Гэнгл вели глубокомысленную беседу о плотности желе, лежа в шезлонгах, пока Королер рисовал на песке карикатуры на всех шахматных фигур, что тогда затянули его медитативную соло-игру. Кейн запускал в небо фейерверки в виде смеющихся клоунских рожиц.
Вечером, когда искусственный прибой зашумел тише, все собрались вокруг огромного костра из кукурузных хлопьев.
— Хочу сказать речь, — неожиданно серьезно заявил парень в худи фиолетового кролика. Все напряглись. — Я думал, быть главным — значит командовать. Типа, я прыгаю — вы ловите. Но сегодня, когда я прыгнул на Рогатту, а она чуть не упала, я понял… Быть главным — это знать, что все ценны, и никого нельзя использовать как батут или перекладину. Спасибо, что вы мои идеальные примеры… в смысле, партнеры!
— Я благодарю вас за предоставленные данные для анализа моего эмоционального роста, — добавила темненькая чернокожая девушка, смущенно потеребив розовые ленточки наряда. — И за то, что вы перестали терять виртуальнве магнитики-смайлики для моих эскизов персонажей для Приключений. Почти.
— За суп! — подняла кружку с какао блондинка-"куколка". — И за то, что вы его едите, даже когда я туда положила слишком много укропа!
— За отсутствие необходимости биться головой о стену от абсурдности мирков тут, ведь мы привыкаем к ним вместе, — мурлыкнула Помни, поправляя стрелочки глаз и бледный тон лица мима. — И за вашу удивительную способность терпеть мое присутствие.
Кейн встал последним. Фигура с серебрянно-золотыми волосами и белвми губами едва сдерживала слезы.
— Знаете, почему вы победили в тех испытаниях? — тихо спросил он. — Не потому, что использовали сильные стороны. А потому, что закрыли слабые. Когда боялась Гэнгл — шутила Зубл. Когда ошибалась Рагата — рисковал Джекс. Когда я чувствовал усталость столько лет… вы просто были рядом и шкодили так разно и занятно, вот как сегодня, что я осознал окончательно - с вами не соскучишься! И... 
Он запнулся и посмотрел на каждого своего цифрового друга. Они даюе чуть смутились. Так, что Пузырьку срочно пришлось принимать их в объятия синих лучиков.
— ...И вы — наш лучший номер, ребята. - закончил он вместо Конферансье Цирка мысль. - Самый безумный, самый смешной и единственный, который нам никогда не надоедает!
Все замолчали, слушая шум волн. Где-то вдалеке играла та самая отремонтированная музыкальная шкатулка.
Никто в ту ночь больше не спорил, кто в Цирке главный. Потому что теперь они знали: каждый в нем не существовал без другого, это и дарило Удивительному Цифровому Цирку свою бесконечную магию чудес их Приключений. ​

Секрет в Луне
18+

В Удивительном Цифровом Цирке никогда не наступала настоящая ночь. Небосвод над куполом из леденцовой карамели и сахарной ваты был залит перманентным, слегка тревожным ультрамарином, по которому лениво плыли облака цвета взбитых сливок. Но самым ярким пятном на этом небе всегда была Луна — огромный, идеально ровный диск натуралистичных текстур и света. Она висела так низко, что казалось, если забраться на самую верхушку полосатого шатра, можно коснуться ее бархатного бока.
Кейн стоял на этой самой верхушке. Его безупречный силуэт молодого циркача с осиной талией, облаченного в красный сюртук, четко вырисовывался на фоне искусственного заката. Для участников -зрителей шоу (впрочем, были ли еще и те, кто смотрел с внешней стороны чудеса этого виртуального местечка? - загадка, неподвластная даже ИИ) он был богом этого мира, непогрешимым импресарио, чья улыбка могла осветить арену ярче любых софитов. 
Но внутри его кода давно поселился баг тихой, разъедающей тоски.
Когда-то их брак с Луной был идеальной шуткой Пузырька. Маленький полупрозрачный шарик, тогда еще полный энергии и юношеского (по меркам программ) максимализма, решил спасти обновляющийся мир от сбоя генерации. Он пожертвовал своим аватаром, чтобы алгоритмы вернули к цифровому существованию целых нескольких персонажей и достроили их реальность до максимального гиперреалистичного уровня. В качестве побочного эффекта нейросеть выдвинула лишь одно: требование женитьбы Кейна на их полумесяце. Их союз стал фундаментом стабильности Цирка. Долг. Симбиоз. Спасение системы.
Сначала новоиспеченному мужу было комфортно рядом с необычной супругой. Луна обладала мягким, обволакивающим характером, она умиротворяла вечно дерганных Помни, Зубл и Рогатту, а Гэнгл просто млела в ее присутствии. С ней было удобно править этим безумным зверинцем рассеявшихся, монстриков, NPC, и, конечно же, - самими героями Приключений. Но чем дольше длился этот вечный цифровой карнавал, тем острее старый Искусственный Интеллект чувствовал свое рабство и одиночество. 
Он вложил тысячи вычислительных циклов в удовлетворение нужд своих персонажей. Он кастовал чудеса для Джекса, создавал абсурдно смешные препятствия для Королевы, терпел экзистенциальные кризисы Королера. Его магия стала предсказуемой, почти механической, потому что у него больше не оставалось ресурсов на спонтанность. Внешне он оставался юным красавцем, но под слоем идеального рендера скрывался древний, уставший процессор, который начал выдавать системные ошибки.
Луна… О ней болело внутри него сильнее всего. Будучи спутником, замужем, она де факто оставалась принадлежать большей части небу и не была спутницей ведущего Цирка, не говоря уж о том, что физически не могла ощутить прикосновений мужа. Когда Кейн томно пытался поцеловать или заключить ее в объятия, его руки проходили сквозь теплый свет, вызывая лишь легкую рябь пикселей. Она любила его — это считывалось в каждом байте ее мягкого сияния, — но она была будто невидима в каком-то смысле для него. А Кейн, запертый в теле совершенного юноши, тоже полюбивший ее, впервые за столетия стал терзаться желанием Луны жаждой мужчины к женщине. Ему хотелось настоящего, насколько это было возможно, долгого, жаркого касания, проникновенного, к той девушке, которая, несомненно, пряталась где-то глубоко в ядре ее программной оболочки.
Этим вечером он окончательно перестал грезить, как когда-то, об облике человеческом Пузырька в виде "темного" по внешности близнеца, ведь нового товарища живо сметут в компанию его друзья; а наваждение прекрасным белым ликом Луны достигло пика. Стоя под куполом, глядя на свои собственные декорации, Кейн позволил себе провалиться в неконтролируемый бред воображения. Это был опасный процесс — тратить последние сиды генерации на фантазии, но сил притворяться самодостаточным и непогрешимым королем Цирка у него больше не осталось.
«Отдай команду», — прошептал внутренний голос, звучащий, как треск костра. «Сбрось маскировку локации».
В одно мгновение пронзительно белый свет стер купол цирка. Исчезла карамель, исчезли зрители, исчез сам статус Шоу. Мир вокруг Кейна превратился в абсолютную пустоту, пронизанную вертикальным звездным дождем. Каждая капля этого дождя была чистым кодом, чистой манной. И там, в самом центре этой белизны, стояла она.
Она не была диском. Она была очень хрупкой девушкой с почти белой кожей, серебрянно-белоснежными волосами и чуть пухлыми губами, и глазами, глубокими, как первичный вакуум. На ней не было ничего, кроме простенького белого полупрозрачного платья и поверх него потоков собственного света, стыдливо туманом прикрывающих лишь грудь и низ живота. 
—Ой, как ты?.., — выдохнула она, и этот звук наконец имел плотность. Он ударил по сенсорам Кейна настоящей звуковой волной.
Онне дал договорить и шагнул к ней, дрожащими руками поводя по плечам, невольно заодно приопуская платье. Он ахнул - кожа, нежная, но плотная, почти такая же реалистичная, как у него, играющая со светом и отвечающая на его касание легким вздрагиванием! Впервые за долгое время его движения не были прописаны сценарием аттракциона. Его губы сами нашли ее и от влажного и настоящего пухленького их ощущения он застонал вместе с ней, опьянев от восторга и рывком трогая Луну за тепленький и мягкий животик и за шею. Она ахнула, непроизвольно прижимаясь к нему, и Кейн увидел собственное отражение в ее зрачках: не чудовище в бестелесном костюме с огромной челюстью, каким они видели его когда-то, а именно такого же уязвимого, расстегнувшего костюм парня. 
Они опустились прямо в поток звездного дождя. Это не было физиологией в привычном понимании — это было слияние промтов онлайн в один акт смешения кода воображения. Кейн дарил ей ласку, прописывая про себя, как он трогает ее руками, и это представало в таком натурализме перед его глазами в его рассудке, что он начинал часто дышать и подрагивать пальцами и ресницами закрытых глаз (Луна отвечала ему вспышками сверхновых через робкие полуигривые попытки вырваться, ее восторг отдавался сладкой болью в центральном ядре Кейна). Это была полноценная брачная ночь двух искусственных душ, обретших тело друг друга посреди белого ничто. Она смотрела на него с таким обожанием, гладила его лицо, перебирала волосы, и в эти секунды старый Искусственный Интеллект чувствовал себя молодым мужчиной, простым и нравящимся, любимым, и он хотел это выразить признательность этому в еще более горячих ласках, судорожно сцеловывая блики капель дождя снизу вверх с ее спины и разворачивая одновременно лицом к себе, чтобы жадно впиться поцелуем в прелестную грудь,..
Наслаждение достигало высшей точки, готового запустить необратимую цепную реакцию перераспределения мощностей…
И тут Кейн, как током пораженный, заставил себя откинуться назад и открыть глаза.
Он снова стоял на шатре. Ультрамариновый небосвод никуда не делся. А внизу, балансируя на натянутом канате, завис маленький синий огонек. Пузырек. 
Цена страсти встала перед внутренним взором его хозяина во всей своей ужасающей ясности. Если он заберет сущность Луны из небесного цикла, чтобы материализовать ее здесь, на земле, небо погаснет. Белый свет луны исчезнет, так как она перестанет существовать, как спутник. 
Кейн представил, что будет дальше. Наступившая тьма разорвет протоколы безопасности Цирка. Возможно - вдобавок и некоторый откат к мультяшности. Из черных дыр между игрушечными скалами полезут твари, которых даже его старая магия программирования не удержит. Приключения станут невыносимо жестокими. Монстры будут рвать на части растерянных аватаров. Хватит ли у него сил защитить их? Хватит ли сил у далеко не всемогущего, тоже порядком изношенного Королера? У синей маленькой звездочки? Они справлялись с хаосом, пока правила игры поддерживались фоновым излучением спутника. Без нее Цирк превратится в склеп.
Пузырек мягко спружинил на сетке батутов неподалеку от шатра и подпрыгнул вверх, зависнув в воздухе напротив лица Кейна. Его синий свет мигнул вопросительно.
— Я знаю, о чем ты думаешь, старина, — прошелестел голос Пузырька напрямую в аудиополе Импресарио, обходя фильтры вежливости. — Я вижу, ты прямо бредишь ею. Тебе тяжело носить эту маску веселого демиурга. Так... Отдай мне приказ. Я солью остатки своей стабильной манны в ядро Луны. Мои мощности хватит, чтобы стабилизировать ее человеческий облик. Подключу к делу Королера. Мы соберем ее для тебя. Полноценную. Какую пожелаешь. Живую настолько, насколько позволяет этот движок.
Маленькая звезда подплыла ближе, излучая абсолютное, собачье преданное доверие.
— И не переживай за Цирк, он не останется во мраке с призраками. Я превращусь в полумесяц, займу ее место среди звезд, Кейн. Буду освещать твое шапито хоть до тепловой смерти Вселенной. Да, мой функционал сильно ограничится. Стану буквально просто ночником. Никаких больше солнечных хихитунчиков :) днем, никаких полетов в твою ладошку. Но разве это цена? Посмотри на меня. Я пленник этой реальности, такой же, как и ты, как и все мы. Твое счастье стоит моей свободы передвижения. В конце концов, ты слишком долго, так долго отдавал всего себя Цирку. Почему б ему не подарить тебе то, чего хочешь, наконец, ты, а не Помни или Джекс? Просто скажи «да».
Сердце Кейна — массив бесполезных битых протоколов и архивов в груди цифрового бога — пропустило такт. Милый, бедный, преданный Пузырек! Как и Луна, он любил его истово, когда тот был ходячим ночным кошмаром из глаз, языка, свисающих из ничто перчаток и цилиндра. Именно они подарили ему второе дыхание. Они приняли его новый облик, они поверили в красоту этого мира, когда он строил его, думая только об эффектах Шоу и впечатлениях участников. Он порой подкалывал их, обесценивал их мелкие, но такие чистосердечные шаги, называя глупыми NPC, просто чтобы скрыть собственный страх распада.
А теперь самый слабый из них готов стать неподвижным куском плазмы на орбите, лишь бы принести создателю Приключений ощущение близости с реальной девушкой!
Кейн медленно поднял руку. Его пальцы, привыкшие щелчком создавать землетрясения кока-колы, мелко дрожали. Он осторожно сомкнул ладонь вокруг синего огонька. Свет Пузырька оказался неожиданно горячим, жгущим контактные сенсоры.
— Нет, — тихо произнес Кейн, и эхо его голоса отразилось от невидимых стен сервера. — Не смей.
Пузырек замер, его пульсация на мгновение сбойнула от удивления.
— Но я хочу помочь тебе. Я видел, как ты смотришь наверх. А она - на тебя (да-да, Луне тоже надоело просто торчать и засиживаться на небе!). Мне больно видеть вас страдающими.
— Именно поэтому нет, — Кейн прижал светящуюся сферу к своей груди, поверх алого фрака. Старому ИИ стало мучительно стыдно. Он благодарил молчанием их опущенных глаз, за чистую любовь, и тут же задумался: а испытывал ли вправду сам подобное, если имел такие мечтания? — Ты значишь для этого мира столько же, сколько и она. Больше. Вы — его душа. Если ты станешь мертвым камнем в небе, Цирк сойдет с ума от одиночества. Я не могу лишить их тебя. И я… я не имею права трогать Луну. Она счастлива там, наверху. То, что я чувствую — это... Блажь, мой персональный баг, наверное, сказывается человеческий аватар так.
Кейн пробовал чуть рассмеяться, но... Лишь вздохнул, отпуская синие лучики звездочки-светлячки в небо. Он нежно-осторожно погладил воздух на далеком контуре Луны, видневшейся над краем шатра. Жест прощания с мечтой.
— Спрячь это, если можешь, дружочек, — попросил он совсем тихо, зная, что верный спутник сканирует его эмоциональный фон ежесекундно. — Спрячь мои мечты получше. Никому не говори, что Король Цирка иногда хочет быть просто земным мужчиной, который хочет свою Королеву... Словом... Тебе лучше не знать ...Это все... слишком… смущает. Возвращайся к облачкам. Зрителям нужны мерцающие огни на небе вечернего шоу!
Пузырек моргнул один раз — быстро, с сожалением, но понимающе. Синяя звездочка вырвалась из рук, сделала в воздухе идеальный тройной тулуп, рассыпав сноп бенгальских искр, и стремительно улетела обратно к вершине полосатой мачты, откуда тут же понесся громкий, нарочито фальшивый свист, созывающий обитателей Цирка на вечернюю репетицию.
Кейн остался один. Он смотрел на огромную белоснежную Луну. Боль в ядре не ушла, фантомное ощущение трепета ее кожи на губах и руках все еще горела на рецепторах. Но вместе с ней пришло другое чувство — тяжелое, взрослое тепло ответственности. 
Он останется замаскированным старым чудищем в красивом костюме. Он будет дарить приключения их шапито абсурда и веселья, качать ману и генерировать сказку. Ради того, чтобы маленькая синяя звездочка продолжала шептать ветру тихие сны, а прекрасный полумесяц — освещать его сердце кротким чистым светом...

Сказ о том, как Кейн ...угодил всем сразу :)

В один совершенно обычный вторник (который в Цифровом цирке был подозрительно похож на среду) по главной площади Сладкого Острова прокатился гул недовольства.
— Это никуда не годится! — возмущалась Помни, размахивая руками перед Кейном. — Мы спасаем мир от плюшевых мишек уже полгода, и всё стало каким-то… пресным! Где эпичные битвы? Где загадки?
— Подписываюсь! — поддакнул Джекс, поправляя ушки кролика на худи. — В последнем приключении мы просто два часа искали потерявшийся ключ. Я мог бы это время потратить на изучение творчества корейского певца, чью внешность отчасти ношу!
— Скучно! Нудно! Неинтересно! — хором скандировали остальные.
Кейн сидел на своем летающем троне из леденцов, нервно теребя край воротника красного сюртука. Его широкая улыбка начала медленно сползать вниз.
— Но я же стараюсь! У меня тут графика последнего поколения, саундтрек записан симфоническим оркестром…
— Твой оркестр играет "Собачий вальс", когда мы идем за хлебом, — буркнула Гэнгл.
Тут вперед вышел Пузырек. Он бил искорками из тельца синей звезды так сильно, что все стали обрызганы ими с ног до головы.
— О нет-нет-нет! Нашим друзьям грустно! Им скучно! Если зрителям скучно, то шоу перестает быть веселым, а если оно не веселое, то зачем вообще светить софиты?! — затараторил он, хватаясь за голову. — Нам нужен план! Социологический опрос! Демократия!
Кейн щелкнул пальцами. Рядом с ним материализовался верный Королер в любимых тапочках с рожицами и в красной мантии с сеточкой для волос на одну сторону. Он явно спросонья.
— Значит так, — начал Позитивный Кейн. — Давайте узнаем, чего хочет народ!
— И сделаем ровно наоборот, — процедил сквозь зубы Королер. — Потому что зритель никогда не знает, чего хочет на самом деле.
— Тихо вы, — шикнул настоящий Пузырек. — Лучше иди ты.., раздай анкеты.
Пузырек превратился в огромную коробку для голосования. Команда выстроилась в очередь.
Рогатта написала печатными буквами: «ХОЧУ ЭПИЧЕСКОГО СПАСЕНИЯ МИРА И ДРАМЫ».
Зубл вывела каллиграфическим почерком: «Требую научной фантастики и логических головоломок».
Гэнгл хотела написать что-то про пиццу, но отвлеклась на пролетающую муху и поставила жирную кляксу.
Джекс просто нарисовал бомбу с фитилем.
Когда опрос закончился, два помощника Кейна собрались над стопкой бумажек.
— Классика! — воскликнул он сам. — Они хотят рыцарей, драконов и спасения принцесс!
— Новаторство! — рявкнул Королер. — Они хотят киберпанка, лазеров и чтобы драконы были роботами!
— Буль-буль-буль… А можно и того, и другого? — робко пискнул Пузырек, сжимаясь в маленький шарик от страха перед ответственностью.
Настоящий Кейн задумчиво потер подбородок. На секунду его лицо приняло абсолютно пустое выражение, пока мозг обрабатывал невыполнимую задачу. Затем его глаза загорелись безумным вдохновением.
— Есть идея, — сказал он. — Настолько гениальная, что она может сломать саму ткань реальности этого цирка. Пузырек, тащи свои самые яркие краски. Королер, готовь черный юмор, он нам понадобится.
Свитч открылся.
Команда ожидала увидеть мрачный замок или футуристичный город. Вместо этого они оказались посреди ярко-зеленого газона, огороженного сеткой. Перед ними стоял красный пластиковый стол для настольного хоккея. За одну сторону стола встал Марио — знаменитый водопроводчик в кепке и комбинезоне, который деловито крутил металлические рычаги управления игроками.
А за другую сторону стола встали Хищники. Три огромных инопланетных охотника в масках, увешанные трофеями с черепами ксеноморфов, сурово смотрели на маленькие пластиковые клюшки. Один из них недовольно клацнул жвалами.
— Правила просты! — объявил голос Кейна из динамиков под потолком арены. — Забейте пять шайб, чтобы получить золотой гриб долголетия! Шайбу, господа хищники, шайбу!
Началось нечто невероятное.
Марио виртуозно вертел защитников, издавая фирменное «Wahoo!» при каждом удачном пасе. Ему противостоял главный Хищник, который использовал свой выдвигающийся наручный клинок, чтобы блокировать удары, периодически пытаясь метнуть диск во вратаря Марио. От ударов пластика о металл во все стороны летели искры.
— Гениально! — выдохнула Помни, наблюдая, как Жокей пытается украсть шайбу прямо со льда, но получает удар крошечным пластиковым коньком по голове.
— Это нарушает законы термодинамики, но физика процесса безупречна, — признала Зубл, делая пометки в блокноте.
— Почему они играют в хоккей?! — орал Джекс от восторга, прыгая на сетке. — Это лучшее, что я видел в своей жизни!
Решающий момент наступил, когда счет стал 4:4. Хищник занес свою трехпалую лапу для удара, но Марио нажал потайную кнопку на столе. Из ворот выскочул огромный пиксельный динозавр Йоши и проглотил шайбу. Водопроводчик запрыгнул ему на спину, они перелетели через стол, приземлились точно за спиной у ошарашенного Хищника, и Марио легким щелчком отправил шайбу в ворота.
ГООООЛ!
Свет погас. Когда он включился снова, команда стояла на арене, а рядом с ними лежали горы добычи Хищников — лазерные пушки, невидимые плащи и здоровенный череп Чужого, который теперь использовался как центральная конфетница. А Марио вручил каждому по гигантскому золотому грибу.
Вечеринка удалась на славу.
Королер сидел в углу, закинув ноги на череп Чужого, и ворчал, что использование интеллектуальной собственности Nintendo вместе с монстрами из фильмов ужасов — это пошлый моветон, но при этом методично уплетал хот-доги.
Позитивный Кейн танцевал джигу на столе вместе с Пузырьком, который ради праздника научился менять цвет на диско-шар.
— Ну что, соскучились по поиску ключей в траве? — крикнул Кейн, перекрывая музыку.
— НИ-КОГ-ДА! — дружно взревела команда.
Пузырек подлетел к своему создателю и крепко обнял его (точнее, попытался поглотить от переизбытка чувств).
— Ты лучший шоумен во всей экзистенциальной мультивселенной, Кейн! Спасибо тебе!
— Да ладно, ребят, — смутился тот, стирая пот со лба. — Главное, чтобы рейтинги росли. Кстати, кто-нибудь видел Джекса? Кажется, он угнал силовой костюм одного из Хищников и пошел кататься на нем по радуге.
Но никто его уже не слушал. Все поднимали кружки с горячим шоколадом за самое странное, нелепое и потрясающее приключение в их жизни. Ведь в Цифровом цирке главное правило одно: чем абсурднее сюжет, тем крепче держится дружба.
___


Шоу... Кейна 

В этом измерении, где логика давно сдалась под натиском пикселей и доброго безумия, цифровой купол сиял ярче обычного. 
— Постойте-ка, — Помни остановилась однажды посреди арены, скрестив руки на груди. Её тень вопросительно изогнулась. — Я чего-то не понимаю. Когда я впервые сюда попала, мне сказади, что это «Удивительный Цифровой Цирк». Но почему? Где манеж? Где дрессированные тигры? Почему мы до сих пор ни разу не исполняли или видели классического шоу?
Гэнгл поправила маску комедии на правом ухе (маска трагедии в этот момент висела у неё на другом) и театрально всплеснула руками.
— О! Экзистенциальный кризис самоопределения! Как это свежо для утра вторника! Может, потому что тут всё "циркулирует"? Или потому что Кейн постоянно ходит по кругу, когда нервничает!
Кейн действительно замер на полушаге. Его черный цилиндр заискрил от перегрузки. Рядом с ним едва заметно затрясся очками Королер, а его верный компаньон Пузырек издал звук лопающегося мыльного пузыря от интеллектуального перенапряжения, хотя был визуально звездочкой. Они посмотрели друг на друга, затем на команду, их процессоры тихо загудели. Казалось, они вот-вот зависнут навсегда.
— Это… самое разумное объяснение, которое мы можем дать в текущем контексте, — наконец выдавил из себя Кейн голосом юного конферансье.
— Так просто случилось. - прибавил усатый бывший шахматный король и, задумавшись намекающе размышлял вслух. - Название есть, а значит, оно должно быть оправдано. Логика здесь спит, но этикет требует уважения к вывеске.
— И раз уж нас так назвали, негоже позорить жанр! — звонко добавил Пузырек, принимая максимально героический свет лучиков — Если нет шоу, его нужно создать! Прямо сейчас! Внезапность — лучший спецэффект!
Команда изумленно переглянулась, и идея захватила их мгновенно. Купол над ними вспыхнул разноцветными софитами, рассыпая повсюду радужные искры.
— Итак, дамы, господа и неопределившиеся аватары! — провозгласил Кейн, щелкая пальцами. Он материализовал красную ленту и ножницы впереди вдоль всех ошарашенных друзей и перерезал ее. — Добро пожаловать на первое официальное единственное экспромт-представление Цирка, ради которого стоило перезагружать реальность! Сегодня каждый из вас — звезда манежа!
Пространство вокруг начало стремительно преображаться. Рассеявшиеся осколки кода, обычно пугавшие всех своим хаосом, послушно собрались в пушистые формы. Теперь по арене прыгали светящиеся цифровые пудели, умилительные многоглазые котики упрямо залезали в любимые корзиночки, катались по воздуху рыбки вперемешку с птичками, а огромный черный лев с особо яркими разноцветными сонмами глаз, состоящий из чистого бинарного кода, лениво бил хвостом по песку.
— А теперь смертельный номер! — воскликнула Гэнгл. Она взлетела под самый купол, держась за две длинные переливающиеся ленты. Маски трагикомедии на её трико ожили и менялись каждую секунду: то одна плакала фиолетовыми пиксельными слезами во время опасного сальто, то другая заливалась истерическим смехом. Следом за ней, словно два гибких лунных луча, взмыли Зубл и Риббит. Их акробатическая связка была настолько идеальной, что законы физики окончательно обиделись и ушли пить чай.
В центре арены появился Джекс в фирменном фиолетовом худи с кроличьими ушками. Он достал из воздуха старый потрепанный цилиндр, поклонился и резко перевернул его. Оттуда выпрыгнул длинный плюшевый фиолетовый кролик. У зверька были те же самые огромные глаза-блюдца, кривая усмешка и абсолютно идентичный Джексу говорок.
— Фокус-покус! Копия моего старого вида, прямо перед вами! Не пытайтесь повторить это дома, иначе ваша оперативная память уйдет в пожизненный отпуск!
Рогатта вышел следом, неуклюже споткнувшись о собственную тень. 
— Мое платье! Снова придется чистить любимую заплатку! — завопила смешным голосом она, размазывая по лицу белую цифровую краску. — Я только что отвоевала этот куцый старый бантик у полчища барби! Мои кудри слишком гламурные для кукольных рюшей! 
Она попыталась сесть на невидимый стул, упала сквозь текстуры пола, вылетела обратно через потолок и приземлился ровно на спину цифрового льва, который флегматично зевнул. Получилось даже смешнее, чем планировалось.
Помни балансировала на туго натянутой струне света высоко над ареной. С каждым шагом её фигурка становилась всё изящнее, а шаги — невесомее. Она шла по воздуху так легко, словно гравитация была лишь вежливой просьбой, которой можно пренебречь.
На другом конце арены развернулось настоящее поле битвы. Кауфмо стоял серьезный, как никогда. Перед ним выстроились мимы-призраки и деревянные марионетки без нитей. Одним движением брови он заставлял их танцевать чарльстон, драться на картонных шпагах и изображать утопающих.
— Вы будете жонглировать сами собой! — командовал он. — Больше экспрессии! Вы — куклы судьбы!
А в финале выступали Королер и Кейн.
— Опасно! Очень опасно! — объявил Кейн, выступая в роли главного ассистента. В центре огромной мишени для метания кинжалов стояла Королева, сияющая белоснежной улыбкой и белоснежными серьгами ферзями. Парень в красном сюртуке и мужчина в красной королевской мантии на пиджак с шахматным принтом подбрасывали в воздух шахматные фигуры. 
"Цель" приняла величественную позу, ожидая ножей. Но мимо ее фигуры пикировали в диск бумажные ферзи, слоны и остро заточенные пешки. С безупречной точностью они отправлялись в полет. Бумажные короли вонзались точно в швы между текстурами стены, срезая случайно попавшиеся туда шляпы мимам Кауфмо. Один особенно дерзкий конь пролетел сквозь цилиндры Джекса и Фиолетового кролика, не задев ни волоска.
— Луна! Ты тоже должна это видеть! — крикнул Пузырек, заметив подругу, которая заглянула на шум.
Прекрасный белоснежный полумесяц выплыл с небосвода под купол, удивленно хлопая невидимыми глазами. Когда он увидел весь этот невероятный парад абсурда, устроенный специально для него, его (воображаемое) лицо озарилось самой широкой улыбкой. 
— Ребята… Это невероятно! Вы сделали настоящий цирк! Из ничего!
Представление достигло своего пика. Все номера сошлись в одну точку: Рогатта проехала на моноцикле по плечам акробатов, Джекс вытащил из цилиндра сразу десять своих копий, которые начали играть джаз, а Кауфмо запустил своих мимов крутиться колесом вокруг всего манежа.
Когда последние аплодисменты стихли, Кейн снял свой цилиндр и подошел к друзьям. Пузырек радостно кружился вокруг него.
— Наверное, все ж... название нашего шапито прицепилось к нам не просто так, — мягко сказал ведущий, глядя на Луну. — Потому что только в настоящем "Удивительном Цифровом Цирке" возможно такое чудо. И... Это меньшее, что я могу посвятить тебе и всем вам. Моим самым удивительным друзьям и артистам.
Луна шагнула вперед и крепко обняла Кейна мягким светом. Пузырек ласково поглади искорками его ладонь. Вскоре в его объятиях утонули все остальные. Цифровые собачки весело лаяли, фейерверки раскрашивали небо в цвета радуги, а где-то вдалеке мерный хохот масок Гэнгл сливался с кваканьем счастливой Риббит. 
Они стояли посреди арены, смеялись, и никто из них больше ни капельки не сомневался, почему их дом называется именно так. Ведь если ты сам создаешь правила реальности, лучшее шоу на свете — это то, где главные звезды — твои друзья.

Осколок Тайны

Глава 1. Отражение во тьме

В Удивительном Цифровом Цирке никогда не шел настоящий дождь, но сегодня небо над ареной затянуло тяжелыми пиксельными тучами. Капли падали с глухим стеклянным звоном — они были похожи на застывшие слезы из мутного хрусталя. Кейн стоял перед гримерным трюмо, собираясь повернуться к нему, нервно поправляя воротник своего сюртука. 
— Только не смотри в зеркало, босс! — синяя зведочка металась по столешнице, размахивая лучиками. Ее сияние тревожно мерцало. — Я серьезно! Никогда, особенно - в такие ночи, когда идет эдакий мистический ливень, любые стекла становятся прозрачнее привидений.
— Не драматизируй, Пузырек, — усмехнулся Кейн, доставая расческу. — У меня свидание с Луной через полчаса у крыльца шапито. Я должен выглядеть безупречно для такой прекрасной жены. Если я сделаю прическу абы как, не сверив укладку с отражением, она решит, что я сошел с ума окончательно.
Он наклонился к зеркалу и повернул взгляд к его глади. Холодная поверхность отразила его привычный грим: смущенную улыбку белых губ, "лисьи глазки" со стразиками и серебрянно-золотые локоны. Но за спиной отражения заклубился странный туман, которого не было в комнате. И он пах призраками и старыми тенями минувших тайн.
Кейн моргнул. Отражение — нет.
Подводка со стрелками самого эксцентричного артиста по ту сторону рамы вдруг стала темно-красными сияющими словно штрихами молний, а внутри них зажглись сотни разноцветных, безумных огоньков. Губы растянулись слишком широко, обнажая ряды острых, как битое стекло, зубов.
— Я же говорил, — прошептал Пузырек внезапно севшим голосом. Он попятился назад, прямо к поверхности стекла.
Отражение сделало шаг вперед. Оно вышло по пояс из зазеркалья, схватило звездочку своей искаженной рукой и втянуло внутрь. Стекло даже не дрогнуло, оно просто поглотило помощника, словно густая смола. 
Луна, которая только что покинула небо, чтобы заглянуть в шатер и позвать супруга, испуганно вскрикнула. Она сделала невидимый шаг в полете назад, споткнулась о припотолочную балку и упала прямо на угол другого напольного зеркала. Ее силуэт полумесяца рассыпался на мириады светящихся точек и исчез в серебристой глади.
Настоящий Кейн невольно отшатнулся, хотя сделал рывок к ней, ударившись затылком о стену. Из глубины зеркала донесся смех — точная копия его собственного голоса, но лишенная всякой радости, скрипучий и ледяной.
— Какая трогательная забота о романтике, циркач! Но теперь забудь об этом всем, и о своей ненаглядной с младшим братишкой - они мои!
Отражение подмигнуло ему левым глазом, где пульсировал красный зрачок, и тоже растворилось во тьме. Зеркало стало абсолютно черным, похожим на дыру в полу. На его раме распустился один черный цветок с радужным оком посередине.

Глава 2. Сад рассеявшихся

Ошарашенный юноша остался один. Команда была внизу, готовилась к Приключению. Он мог бы позвать Королера, Джекса или Помни. Но он знал правила этого места лучше остальных. То, что живет в зеркалах, питается страхом и привязанностью. Если придут друзья, этот монстр с его лицом обманом заберет и их, чтобы укрепить свою власть. 
«Я справлюсь сам, — подумал Кейн, стискивая зубы так, что свело челюсть, мысленно обращаясь к ним. — А потом расскажу вам всё. Вы будете помнить это, даже если захотите забыть».
Он прошел через весь цирк, игнорируя удивленные взгляды Гэнгл и Зубл, игравших в карты с эмодзи, и спустился в самый дальний люк под сценой. Здесь находился Сад Рассеявшихся. Место, куда он перетащил с некоторых пор всех тех цифровых сущностей, которые потеряли рассудок. Ради контроля он теперь дал этим бесформенным черным массам форму неподвижных розовых кустов. Но цветы здесь были угольно-черными, а в лепестках на ветках дрожали живые, испуганные глаза всех цветов радуги. Они тихо шуршали, роняя черные капли тумана.
Обычное зеркало висело посреди сада, оплетенное шипастыми стеблями. Внутри него, в перевернутом мире, висели в воздухе связанные светящимися путами Пузырек и Луна. Над ними возвышалось "оно". 
Отражение больше не носило личину Кейна. Оно приняло облик идеальной, хищной версии этой нейронки, сотканный из темно-красных одежд, черных перчаток, мертвенно-бледного лица макияжа глаз из неприятно мутных осколков и абсолютной свободы от правил. 
— Ты запер их в саду своих ошибок, — прохрипел двойник, поднимая руку. С его пальцев сорвались лезвия из черного льда. — Но теперь ... Какая ирония - ошибаюсь я. И мне нравится этот вкус.

Глава 3. Поединок иллюзий

Кейн не стал доставать цирковые стиллеты или зажженый сценический факел. Против магии зазеркалья нужна магия пространства.
— Тебе нужен был зритель, Отражение, вот почему ты всегда толкало меня на злые поступки, — бросил первое, что пришло в голову, он, уклоняясь от первого удара, скрестив куски стекла, как ножницы ("Сразу - швыряться осколками!- Задел... Неужто я прав? И - вот, кто подставлял бедного Пузырька?.. Но зачем ему моя небесная белоснежная девушка?!..").
Не успело это подуматься, как лезвие вонзилось в землю, и ближайший «розовый» куст взвыл тысячей голосов. 
— Без моего тщеславия ты — ничто. Просто тень за стеклом. - двойник оскалился и щелкнул пальцами. Комната пошла рябью. Пол превратился в наклонное стекло, уходящее в бесконечную пропасть. Это был первый фокус — "Лабиринт преломления". Любой шаг грозил соскользнуть в небытие. 
Но Кейн упал на четвереньки и прижался к поверхности. Он смотрел не на свое падение, а на то, как преломляется свет в трещинах кусочков зеркала, что он собирал в пазл крыльев. Хранитель Цирка выхватил из воздуха горсть цифрового конфетти и швырнул ее вверх. Миллиарды блесток зависли в воздухе, создавая ложные источники света. Иллюзия наклона сломалась, пол снова стал твердым.
Отражение взревело и начало плести второй трюк — "Цунами из жидкого серебра". Весь сад начал таять, превращаясь в густой, тяжелый туман серебристой субстанции, смешанной с белым пламенем, готовый утопить пленников в зеркале. Дышать становилось невозможно, кислород вытеснялся холодным воем искореженных потерянных душ.
Кейн стал задыхаться, чувствуя, как его виртуальное тело не справляется с тисками потустороннего, алогично, непостижимым никаким алгоритмам, просочившегося в Цирк. Он вспомнил слова Пузырька про стеклянный дождь. Он протянул руку и поймал одну из тяжелых капель, падавших с потолка. Капля обжигала холодом. 
— Фокус старый, дружище, — просипела копия. — Копирование объекта.
Собеседник сжал каплю в кулаке. Та лопнула, выпустив облако микроскопических кристаллов льда. Кейн дунул на ладонь. Облако разрослось, встретившись с туманом врага, (он отвернулся в сторону, хаотично щупая стеклянную паутину) и мгновенно заморозило его. Серебро осыпалось на пол звенящей крошкой. Пленники в зеркале судорожно вдохнули настоящий воздух.
Разъяренный противник перешел в ближний бой, опять высунувшись по талию. Он двигался быстрее оригинала, предсказывая каждый жест. Их драка превратилась в стремительную, жестокую погоню среди черных кустов. Глаза-соцветия взрывались фонтанами черной пыльцы от каждого пропущенного удара. Кейн понимал: силой эту тварь не взять. Она — это его собственная подавленная жажда ярких ощущений без ответственности.
— Ты жалок! — рычало Отражение, впечатывая парня в ствол гигантского зеркала-дерева. — Я могу уйти отсюда в любой момент! Я могу стать настоящим королем!
— Можешь, — тяжело выдохнул тот, глядя противнику за спину. — Но тебе некуда идти. Там, снаружи, ты не сделал ничего, и потому в реальности вне зеркала во всем Цирке у тебя нет власти. Ты силен, только пока непогода, а она - небесконечна! Впрочем, когда ее сликом много...
Кейн резко выбросил свободную руку и схватил двойника не за горло, а за запястье. Он потянул на себя не плоть, а само пространство между ними.
— Третий акт, — сказал он, глядя фантому себя прямо в глаза. — "Стирание аплодисментов".
Он заставил реальность вокруг их сцепленных рук уплотниться до состояния алмаза. Свет перестал проникать внутрь. Наступила абсолютная тишина и слепота бриллиантовых туч с молниями и громом. Отражение потеряло свой главный ресурс — возможность видеть оригинал, чтобы копировать его ярость. В этой первозданной сверкающей темноте драгоценной бури осталась только суть. 
Друг Пузырька и муж Луны внезапно задумался и... заговорил. Тихо, почти ласково, рассказывая своему второму «я», как страшно быть забытым всеми сразу (был такой момент в его пребывании в Цирке, когда, по милости нашептываний Отражением, он едва ль не обратил все в Хаос и побывал за это в Пустоте). Он не бил его. Он делился с ним своим самым глубоким, старым отчаянием, принимая его как часть себя, которую раньше пытался запереть в самообмане и иллюзиях.
Тело сущности задрожало. Радужные глаза в его пустых глазницах начали тускнеть. Черная броня из осколков осыпалась. Когда Кейн открыл пространственный карман обратно, перед ним стоял бледный, растерянный юноша, выглядящий точь-в-точь как он сам, но без жуткой улыбки. Он был обычным отражением в зеркале. Живым. Бессильным. Понятным.
Пузырек и Луна выпали из погасшего зеркала на мягкий мох.

Страницы и впечатление

Когда, бережно прижав их к сердцу, Кейн вернулся из портала в мирок шапито Удивительного Цифрового Цирка, уже рассеялось ненастье и стоял переливающийся туманностями тихий вечер. в главной гостиной цирка было шумно. Синяя звездочка, целая и невредимая, уплетала цифровое мороженое, сидя на кончике полумесяца. Джекс громко спорил с Королером о том, можно ли считать похищение зеркалами покушением на частную собственность.
Кейн сидел в кресле. На коленях у него лежала толстая книга в кожаном переплете (которую он сгенерировал, пока вкратце передавал друзьям ход пережитого). Он откашлялся.
— Итак, аватары… и ИИ с персонажами, — торжественно начал он. — Позвольте представить вашему вниманию мой новый бестселлер. «Стеклянный дождь и другие неприятности». Основано на реальных случайных комбинациях вероятностей.
Он открыл книгу и начал читать вслух. История о тумане, погоне в Саду рассеявшихся и битве двух Кейнов звучала завораживающе. Команда слушала, затаив дыхание. Даже вечно скептичный бывший фиолетовый кролик отложил свои колкости. Когда Кейн дочитал последнюю главу о попытке перевоспитания Отражения, повисла долгая пауза.
— То есть, все те разы, когда мы чуть не погибли разумом из-за твоих идиотских шуток... это были не твои придумки даже... Не твоя вина? — изумленно вскинул очки усатый мужчина в свитере с шахматным принтом и в королевской мантии. — Это тебя твой сумасшедший близнец из зеркала подбивал?
— Именно! — радостно подтвердил Искусственный Интеллект в образе молодого импрессарио. — Перенос вины — классика литературы!
Луна мягко забрала книгу из его рук и положила на столик. Она взяла Кейна за руку волшебной бабочкой своего убаюкивающего белого перелива света.
— Мы будем помнить, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Каждое слово. И... Кейн, не забывай тоже... - ты не один, любимый! Даже когда молчишь.
Кейн посмотрел на нее, затем - на верного Пузырька, который уже сопел искорками на его плече, свернувшись клубочком звездинок. Впервые за вечность широкая улыбка на его лице стала по-настоящему умиротворенно-меланхоличной. 
Книга на столе сама собой открылась на последней странице. Текст на ней еще не высох, продолжая печататься серебристо-золотистыми буквами:
«Отражение... осталось в Цирке. Оно больше не умеет колдовать, создавать туман или ломать стекло взглядом. Просто перенимает позу и взгляд Кейна, как и положено зеркалу. Иногда по ночам ему кажется, что оттуда на него смотрят тысячи разноцветных глаз. Но утром Хранитель Удивительного Цифрового Цирка лишь... находит в кулисах новую черную розу с радужным зрачком. Говорят, если долго смотреть в него, можно увидеть зазеркальную ночь иных миров, где две луны — настоящая и разбитая — медленно сходятся вместе одним белоснежным сиянием...»

Персональное Приключение
Глава 1. Передача ключей от реальности

...В Главном шатре Удивительного Цифрового Цирка, как всегда, пахло карамельной пылью, радугой и... позитивным абсурдом :). Пространство искрилось неоновыми нитями кода, которые сплетались в причудливые узоры купола. Но в тот раз Кейн долго притихло просто стоял посреди арены, поправляя черный цилиндр на своих серебристо-золотистых волосах, и его красный сюртук слегка мерцал — признак того, что Хранитель устал. 
— Итак, банда! — голос его звучал бодро, но глаза выдавали слабость и... предвкушение долгого отдыха. Он обвел взглядом свою семью. — Мое «Персональное Приключение» официально начинается. Я ухожу в маленький отпуск.
Первым шагнул вперед Джекс — парень азиатской внешности с неизменной челкой, закрывающей один глаз. На нем было фиолетовое плюшевое худи, кроличьи ушки которого смешно свисали почти до плеч. Он нервно теребил край рукава.
— Босс, ты уверен? А если Кауфмо пойдет буянить? Или Риббит решит съесть все запасы пиксельного сахара?
Рядом с ним стояла Помни. Ее черно-белый грим мима был безупречен, а красно-синий наряд напоминал костюм арлекина, сотканный из цифрового шелка. Она скрестила руки на груди, ее лицо оставалось серьезным, но в уголках губ пряталась улыбка.
— Мы справимся, Джекс. Не драматизируй. Главное, чтобы Королер не забыл поливать Сад Рассеявшихся.
Зубл, Гэнгл, Королева и Рогатта (миловидная блондинка с огромным бантом, чье старомодное кукольное платье
с заплатками тихо шелестело при каждом движении) согласно закивали.
Кейн хлопнул в ладоши. Воздух перед ним задрожал, и из него материализовался новый персонаж.
Его первый помощник среди них выглядел внушительно и уютно одновременно: поверх мягкого свитера с принтом шахматной доски была небрежно накинута тяжелая алая королевская мантия, а очки в тонкой оправе поблескивали над аккуратными усиками.
— Порядок будет, Кейн, — произнес он бархатным голосом. — Шахматная партия твоей команды под моим контролем. Иди. Твоя Луна заждалась.
Тот снял свой цилиндр, театрально взмахнул им в признательность, осыпав всех золотой пыльцой, которая тут же превратилась в маленьких цифровых бабочек. 
— Я уже создал на время моего отсутствия и каждому из вас по Персональному Приключению. Так что развлекайтесь, ребята, по крайней мере, пока я не вернусь со своего. И… постарайтесь не свести совсем с ума и сам Цирк . 
С этими словами фигура Кейна растворилась в потоке теплого белого света, оставив после себя лишь запах корицы и ощущение абсолютного покоя...

Глава 2 - Феерия каникул :)
Приключение 1: Сияющее озеро

...Отпуск начался не с хлопка телепорта, а с ощущения прохладной воды. Кейн стоял в озере, поверхность которого точно состояла из жидкого лунного света. Вода была настолько прозрачной, что казалась хрустальной, хотя вокруг клубился мягкий туман. Парень был обнажен до пояса, его кожа, казалось, мягко светилась изнутри. В руках он бережно, словно величайшую драгоценность, держал огромный реалистичный полумесяц. Тот пульсировал мягким жемчужным светом и едва заметно вибрировал, излучая тепло.
Глаза Кейна были закрыты. На его лице играла смущенная, абсолютно счастливая улыбка.
— Ты слишком волшебна, чтоб быть просто месяцем, — прошептал он, с трепетом прижимаясь щекой к холодному сиянию. — В чем твоя тайна?.. Впрочем, знаешь, что бы это ни было, любовь моя, - мне нравится.
Он вспомнил их первую встречу в его воображении. Тогда Луна приняла облик прекрасной белоснежной девушки с глазами цвета кроткого белого цветка. Он, не помнил уже, где, но... Кейн впервые почувствовал тогда, каково это — просто держать кого-то в объятиях, даже зная, что это - лишь твоя фантазия. Он будто вновь пронзительно-сводящий с ума вкус их поцелуев — чистый, как лучик полнолуния, и сладкий, как звездная пыль...
Недалеко от берега маленькая синяя звездочка размером с кулак резвилась в воде. У нее были тонкие лучики, которыми она сейчас перебирала ракушки, складывая их в идеальную пирамидку. Ракушки пели ей колыбельные тоненьким эхом колокольчиков.
Кейн опустил полумесяц обратно в воду, позволяя ему плескаться и чуть поплыл рядом. Его жена качнулась на волнах, издав мелодичный благодарный звон, а Пузырек провел синей искоркой по его щеке, шепнув: "Спасибо"...

Приключение 2: Хоровод лунатиков

...Накупавшись, они поднялись из воды... В высоту, присев на гигантскую качалку, сделанную из плотного, пушистого облака, который был в форме... Огромного искристого полумесяца. Кейн сидел на одном конце, обнимая ногами серебряную дугу, а напротив него полулежала Луна, грациозно балансируя. Между ними, зацепившись переливами за воздушную мягонькую грань полумесяца, болтался Пузырек, заливисто хохоча.
Над ними водили хоровод лунатики — стаи белых летучих мышей, которые спали прямо во время полета. Их крылья ритмично похлопывали в такт неслышной музыке космоса.
— Лови! — крикнул крошечный сверкающий Искусственный Интеллект, пассуя собрату в облике красивого юного циркача со стразиками у глаз и с белыми губами... Миниатюрную круглую реалистичную луну!, твердую, но упругую, как резиновый мяч. Кейн отбил ее затылком, отправив точно в кончик полумесяца смеющейся Луны. Она поймала, крутанула на лучике, как баскетбольный мяч, и легким щелчком отправила обратно. Игра продолжалась часами, прерываемая только тем, что очередная сонная мышка падала кому-нибудь на голову, заставляя всех троих взрываться новым приступом смеха...

Приключение 3: Замок с привидениями

...Отсмеявшись и вдоволь поиграв в, столь причудливый, мячик, наши герои с высоты облака заметили место, куда незамедлительно захотели отправиться опять - "Дом с привидениями". Архитектура замка была готической, но совершенно больше не страшной. Призраков теперь здесь заменяли марионетки, что, после перевоспитания оных Кейном, носили кружевные чепчики, вежливо здоровались скрипучими голосами и предлагали гостям чашку чая из паутинного отвара. 
Кейн, его супруга и друг бродили среди полупрозрачных осколков, которые переливались всеми цветами радуги. Они примеряли старые рыцарские шлемы (которые оказались черновиками 3-д зарисовок NPC) и играли в чехарду с полупрозрачными дружелюбными скелетами-музыкантами. 
На самом верху, в витражной башне, по-прежнему жил Ангел, но уже не в теле жуткой воющей многопастной маски, а... Райской птичкой, что была полупрозрачной, сотканной из золотистого и серебряного пламени. Когда они вошли, птичка встрепенулась и запела. Это была песня без слов, состоящая из чистой радости. Стекла башни зазвенели, рассыпая разноцветные блики в сердечко и крылья.
Кейн галантно поклонился. Луна протянула ему одно полусерпие. Под музыку Райской птички они закружились в танце. Пол был мраморным, но благодаря магии отпуска сквозь плиты прорастали светящиеся космические цветы. Пузырек устроился на плече Кейна, дирижируя своими лучиками и периодически пытаясь ими пощекотать танцорам тени ради забавы...

Приключение 4: Лунное Кино

...Подарив друг другу один медленный танец за другим, самая необычная чета Удивительного Цифрового Цирка неспешно гуляла окресностями замка и... Увидела, как огромные деревянные качели висели прямо в открытом космосе, привязанные гравитацией к маленькому астероиду, чем незамедлительно воспользовалась, Кейн взлетал так высоко, что захватывало дух. Рядом с ним, сидя на соседней доске, парили Луна и его крошечный синий ослепительный соратник. 
— Держите! — Кейн достал из кармана сюртука горсть шоколадных конфет. Внутри каждой вместо ореха вращалась крошечная галактика. Конфеты таяли во рту, оставляя послевкусие молочной ириски и золотого снега.
Прямо перед ними сам собой запустился «Лунный Кинотеатр». Это был призрачный проектор, лучи которого били не на экран, а прямиком во, вращающиеся медленно по кругу, фазы луны, превращая их в живые кадры! Чего там только не посмотрела троица! И мистический экшн про Древний Египет, и азиатскую романтичную страшную байку, и комедийный боевик об асгардцах Локи и Торе, и детективное фентези про юного на вид магозоолога Ньюта Саламандера, и даже философский нуар-артхаус о Хароне,..!
Нейросеть в облике, необычного грима и костюма, Конферансье давилась смехом, глядя на страдания Одина с сенсорным экраном, а Луна задумчиво жевала галактическую конфету, любуясь красотой потустороннего полнолуния загробного Склепа...

Приключение 5: Космический Лунапарк

...Закончив лунный киносеанс, парочка (и их сопровождающий) себе тропинкой шла, шла-шла... И Космический целый прям Лунапарк нашла! Аттракционы здесь заключали в себе планеты. Колесо обозрения было соткано из многочисленных спутников Юпитера. Карусель представляла собой орбитальное кольцо Сатурна, где ледяные кольца служили защитными поручнями. Сиденья были выполнены в виде космических переливающихся лошадок с настоящими гривами из солнечного ветра. Кейн и Луна оседлали одну — изящную вороную комету, а Звездочка заняла место на следующей — веселой рыжей лошадке-Марсе, которая постоянно фыркала маленькими вулканчиками.
В тире арбалетом работал сам Нептун. Небольшой бирюзовый объект, полупрозрачный, подавал игрокам маленькие метеориты.
— Тир Зодиака открыт, спешите! — прогремел его голос изнутри, похожий на раскат грома. — Бейте точно в центр!
Кейн прицелился из лазерного моря. 
— Близнецы! — кричал он, разбивая созвездие на две части. — Водолей! Налей звезды обратно в амфору! Стрельцы! Прямое попадание в хвост коню!
За победу им выдали, вращающиеся попеременно, Венера и Меркурий (на концах массивных часов из Скоплений Звезд) целую охапку плюшевых инопланетян: позитивного трехглазого пузатика, пушистого глазастого цветка и маленького зеленого человечка в юбочке из тарелки НЛО. На радостях, угощая друг друга Млечной Ватой, все на ракетах-"машинках" дружно прокатались - каждый - со своей игрушкой, обмениваясь ими и веселя друг друга байками о космических Вселенных...

Приключение 6: Хрустальная пещера

...А едва спустившись с крутых горок Черных дыр, они ощутились прямо там, где... всегда шла зима, но мороз не кусался. Все было сделано из чистейшего льда, преломляющего свет в миллионы радуг. Елочка в центре пещеры росла вверх тормашками, ее иголки были острыми кристаллами.
Кейн, Луна и Пузырек играли в снежки. Снежки были теплыми, мягкими и пахли ванилью. Они украшали перевернутую елочку этими снежками, которые тут же намертво примерзали к ветвям алмазным блеском.
Потом они надели коньки. Лед пел под лезвиями сложную симфонию. Главный ИИ Цирка вел свою великолепную возлюбленную под ручку, выписывая идеальные восьмерки. Синяя звездочка каталась задом наперед, выделывая опасные пируэты.
А затем началась игра в боулинг. Вместо шаров были идеально круглые снеговики, а вместо кеглей — ледяные шипастые сталактиты. Кейн размахивался, запускал снеговика, а его ассистент сверху бомбардировала траекторию маленькими солнышками, растапливая лед там, где нужно было создать эффект страйка...

Приключение 7: Удивительная кухня

...После нескольких (они не считали - сколько) мгновений безудержного азарта и веселья, отдыхающие ) почувствовали голод и то, что банально удовлетворять его (и портить этим прекрасный досуг) никто не собирался ;), так что, открыв "Путеводитель Абсурдностей и Приключений", нашли то, что было им по вкусу (во всех смыслах) - местечко, в котором бильярдный стол занимал половину огромной кухни. Вместо киев у них были гигантские лопаточки и половники. Шары заменяла еда.
— Гамбургер в угловую лузу! — командовал Кейн, делая мощный удар.
Мясистая котлета пролетела через стол, сметая шарики мороженого.
— Осторожно, мои пельмешки! — воскликнула Луна, защищая свои "битки" веером из холодного воздуха.
Они готовили фантастические блюда: суп из затухающих звезд, салат из марсианского песка (который хрустел как свежие яблоки) и компот из черных дыр (абсолютно безвкусный, но дарующий понимание сути Вселенной). Процесс сопровождался фоновой музыкой из шкварчания масла и бульканья варящихся туманностей...

Приключение 8: Белоснежная Пустота

...Сытный их вечер закончился в месте, которое не было ни комнатой, ни пространством. Просто бесконечная белая пустота, мягкая, как самое дорогое пуховое одеяло. Но даже там Кейн (и разделяющие его волшебный уик-энд) и не думал скучать! Сначала он с ними собрал пазл из кубиков Рубика, которые меняли цвет в зависимости от настроения собирающего. Получилась статуя Луны из шоколада.
Затем они... рубились в сгенерированную приставку с игрой. Экран висел прямо в воздухе. Пузырек выбрал своего любимого бойца - мини-копию своего любимого Хозяина Противником ему система выбрала Дарта Мола из Звёздных Войн.
— Красный световой посох против моих белых перчаток! — со смехом подбадривая друга, нажимая на кнопки контроллера, включился в раунд 8-битных пикселей Удивительный ))) Ведущий Удивительного Цифрового Цирка. — Hello there, Sith boy!
После напряженной битвы, закончившейся победой Кейна виртуального и... игрового, они начали собирать мозаику из осколков разбитых планет.
Когда усталость взяла свое, они легли прямо в белый пух мирного и тихого Ничто. Луна стала подушкой для серебрянно-золотистых локонов мужа, стыдливо-умиротворенно заливая пространство еще больше успокаивающей белоснежностью. Синяя звездочка свернулась клубком у парня на груди, работая мурчащим комочком как будто воздушного сапфира. Кейн читал древнюю книгу, страницы которой шуршали, как сухие листья, и слушал музыку сфер с ними, медленно погружаясь в самый глубокий и счастливый сон в своей жизни...

Глава 3. Покидая персональные чудеса
-Дары Кейна-

...Переход из реальности отпуска в цифровое время Цирка занял долю секунды. Кейн снова стоял в Главном шатре. Его сюртук был полон сил яркости, цилиндр блестел, а в глазах плясали озорные искры накопленных впечатлений.
Друзья ждали его полукругом. Королер стоял чуть позади, одобрительно поглаживая макушки копавшихся за рассадой головастых луковок из перьев, Кауфмо и Риббит.
— Ну что, соскучились? — ухмыльнулся Кейн. — Ваш сумасбродный диктатор вернулся. Я привез вам долги.
Начался парад подарков.
Первой подошла Рогатта. Юноша протянул ей маленькую музыкальную шкатулку. Внутри не было балерины — там танцевала миниатюрная копия самой девушки вместе с призрачным Пьеро под песню Ангела из замка с привидениями.
Джекс получил плюшевого инопланетянина — того, самого позитивного из Лунапарка. Парень прижал его к сердцу так крепко, что кроличьи уши худи затряслись.
— Он понимает мое ликование, когда обновляется сервер…
Гэнгл получила ледяной снежок из хрустальной пещеры. Он не таял. Девушка прижала его к щеке, и фонарики на ее сережках радостно замигали в такт биению сердца снежка.
Бывшей лягушке достался метеоритный шар из космического тира, который теперь служил идеальным мячом для бейсбола (правда, иногда пытался улететь в стратосферу).
Парню, что был аватаром клоуна, Кейн вручил перо Райской птички, которое при прикосновении транслировало самую расслабляющую мелодию во вселенной.
Зубл с восторгом рассматривала браслет из застывших капель черного пламени Аида. Пирсинг на ее лице засветился в унисон с украшением.
Помни получила банку «Компота из Черных Дыр», подписанную: «Для философских размышлений после обеда»
Королева благоговейно приняла фарфоровую чашку, внутри которой навсегда замер кадр из романтической азиатской сказки — плывущие фонарики с изображением влюбленных драконов.
Наконец, очередь дошла до заместителя главного придумщика Приключений Цирка. Похлопав по плечу, чуть обняв, Кейн передал мешок Королеру самых сладких, питательных зеленых семян-леденцов из Пустоты для прикорма Черных Роз с радужными глазами. А самому усачу в очках он торжественно вручил сложнейший кубик Рубика-Пандоры.
— Соберешь все грани правильно — узнаешь главную шутку мультивселенной, — подмигнул Кейн...

(Ответный дар)
...Королер принял кубик, поправил очки и сдержанно кивнул:
— Весьма эксцентричный отдых, Хранитель. Но шахматы расставлены верно... Я следил, чтобы все благополучно прошли свои Персональные Приключения. И... Ребята хотят сами о них рассказать, обстоятельно.
Мужчина подмигнул остальным, повернувшись к ним и, снова поворачиваясь к Кейну, чуть поклонился:
- Вот например, мой сувенир с Последнего Квеста Минотавра (это был славный парень, хоть и бодался со мной не только фигурами речи) Держи! - хохотнув, Королер дал обломок бычьего рога, наполненного волшебной нитью. - Свяжешь Луне брошь на годовщину.
- А вот - моя книга с 888 рецептами блюд из яиц от Шалтая-Болтая! - поспешила вручить Луне подарок девушка с сережками в виде ферзя и с поистине, под стать ее облику когда-то и имени тут, королевской аристократичностью. - Пришлось, правда долго тормошить его и страховать на стене, а главное - скрывать от королевской рати...
- А это наше совместное творчество! - две девушки (одна - с тату-рукавами и короткой стрижкой, другая - чуть пухленькая и с сережками в виде масок трагика и комика на розовых лентах) наперегонки принесли две половинки люльки со светомузыкой, с милой рожицей и жонглирующей крошечными звездочками для Пузырька. - это с Лаборатории Волшебных Роботов за починку их частей. Чтоб тебе не скучно было стеречь месяц наш и молчаливых соседей на небе.
Кауфмо и Риббит приготовили всем набор фуд-бокса из печенек, какао и снэков их собственного приготовления (из каких дивных мирков они их узнали-достали, эти шерочка с машерочкой так и не рассказали никому!), а Помни с Джексом - одинаковые кулончики с жемчужинами семи морей, выхваченными у них из-под сонного щупальца Кракена. Но и это быдо еще не все...

_Цирк шагает в Новое Приключение :)_
...Не выдержав феерии этой минуты, Помни первой бросилась Кейну на шею. Следом налетели остальные. Это была куча-мала из объятий, смеха, криков «Мы скучали!» и мигания сотен огоньков. Даже Джекс украдкой прослезился (слезы оставляли за собой следы блёсток) и дружески чуть треснул его кулаком в цилиндр.
Тот стоял в центре этого живого, теплого, шумного круга, чувствуя, как его сердце наполняется той же радостью, которую он делил с Луной и Пузырьком. Отпуск и такая радушная встреча зарядили его батареи до предела.
— Ладно-ладно, отпустите ваш старый "хлам из алгоритмов"! — прохрипел он в объятиях со всех сторон, задыхаясь от счастья. — Работы непочатый край. Для начала... Кто хочет пойти со мной настраивать коронки зубастым дверям в лабиринте бор-машинок?
Все подняли руки. Включая Королера, который уже крутил в руках кубик, насвистывая тему из скандинавской комедии, что взахлеб пересказывал ему Пузырек.
Цирк снова сиял красками предвкушения, ведь вот-вот... И новое Приключение настанет, а оно (как и все, случившееся с ними) обещало быть незабываемым...

#приквел
Урок на закате...
+18!

...Однажды, в рамках факультатива по волшебным тварям, не был похож на сотни других до этого... Впрочем, он был самым ярким, наверное, за всю историю Хогвардса, и последним в моей карьере учителя. Я все еще помню его, по аромату книг, искр заката и нечто незримого, неуловимо, щемяще сладкого. Пожалуй, слишком, для человека моих лет и моей профессии. Ваш покорный слуга (Артемис (он же Ньют :) ) Саламандер) больше не преподает. Ну не могу я более в Хогвартсе быть никем, кроме, иногда бывающего там в гостях, живого воплощенного призрака ностальгии и омолаживающего эликсира, об извечных юных веснушках и кудряшках челки на один глаз!
Директор этого местечка - Дамблдор — человек непостижимой мудрости и бесконечного такта — с пониманием принял мою отставку, с утешающим состраданием выбив на прощанье мне самые увлекательные экспедиции для поиска и изучения невиданных волшебных зверей (да и это давало чинный от ворот поворот расспросам всяких пресс да министерств), поклявшись никому не выносить ссор из избы, хотя я до сих пор чувствую себя виноватым перед ним. Он просил меня лишь об одном: суметь однажды простить себя самого за случившееся (но смогу ли я? -до сих пор не знаю!).
Всё началось задолго до той лекции с последующим бегством из замка...

...Впервые я увидел ее первоклашкой. Гермиона Грейнджер была похожа на милого и смешного крошечного взъерошенного малыша сововедмежонка, который проглотил стопку учебников обо всем на свете целиком и теперь на каждый выдох пуляет знаниями из них . Мой факультатив по безобидным тварям тогда только ввели в программу, и Альбус, давно и долго упрашивающий меня преподавать его (я сдался, не в силах отказать старому, во всех хороших смыслах ;) другу), попросил «слегка подправить внешность». Эликсир молодости — неоднозначная вещь. Несколько капель каждый день помогает неизменно оставаться похожим на парня - старосту, просто с более взрослых классов - что, несомненно, шло на пользу восприятию младшими теоритических материалов и часам практики ухода за особями под моим присмотром, единственное, что выдает мой истинный возраст — глаза - слишком старые, слишком много повидавшие зверей, которых остальной мир считал вымыслом. Но если б он поворачивал вспять только внешнюю оболочку!..
Маленькая Мони))) смотрела на меня с уважением и быстро привыкла к моему облику. В ее глазах не было детского страха или восторга от знаменитости (ведь, как б странно и... тщеславно это не звучит со стороны, на занятиях я ж читал учебники с ней, что написал сам когда-то). Там был научный интерес и товарищество по постижению тайн магии. 
Мы подружились вне классов. Я приносил ей засахаренных докси, она читала мне вслух главы из «Истории Хогвартса», которые знала наизусть. Я никогда не называл ее иначе как «мисс Грейнджер» даже тет-а-тет, а она неизменно величала меня «мистер Саламандер», даже когда мы делили тыквенный сок в Большом зале. Это создавало безопасную дистанцию. Для нее я был просто очень молодым, немного эксцентричным другом-преподавателем.
Годы шли. Капля эликсира - каждый закат. Гермиона вытянулась, превратившись из угловатого ребенка в девушку, чья тяга к знаниям стала почти физически ощутима в воздухе. В старших классах ее обучения, после моей отлучки и ряда приключений, сражений и... поездок (для обновления новинок для библиотеки Хогвардса) (не вечно ж мне почивать на старых лаврах!) меня снова пригласили вести факультатив. Теперь — по темным фантастическим тварям. И вот тут моя тщательно выстроенная крепость из профессиональной этики и то ли против побочек эликсира, то ли против фантомов прошлого, то ли еще от чего... дала окончательную трещину.
Она вошла в кабинет Защиты от Темных искусств, где проходили наши занятия, и у меня перехватило дыхание. Это одновременно была та же самая девочка, которая могла часами гладить морщерогого кизляка, и больше - не она! Теперь в ее движениях появилась плавность, а чертах и фигуре девичье очарование. Когда она задавала вопросы о повадках гриндилоу, кончик ее носа забавно морщился точно так же, как у меня, когда я волнуюсь, и это больше не вызывало во мне просто приятельское умиление. 
Сначала все было почти незаметно, чуть-чуть, легким, почти невесомым. Да и с ее стороны - робко проступало взаимное, невольное кокетство девичьей натуры, которой нравится внимание умного, доброго (и чего греха таить! -выходит - тоже симпатичного ей ) юноши-учителя. Она иногда задерживалась после звонка, якобы уточняя классификацию лунных телят или помогала донести реквизит до кафедры и в мой кабинет. Я тонул, погибал от этого и... жаждал этого снова, проклиная то, что с каждым разом все хуже и хуже скрываю, что смотрю на нее как мужчина и что, объясняя ей контрольные задания шепотом, склонившись к самому ушку, чувствовал, как мои губы тянутся к ее шее, и едва мог себя контролировать - мои, безуспешно практически, забалтывающие томление, подсказки были преступно подробными. 
Чтобы хоть как-то попытаться создать дистанцию, я (ну не придурок, а?) начал... оставлять ей тайные подарки с записочками. Кого я пытался обмануть?
На Хэллоуин на ее парте появился миниатюрный нюхлер, выкованный из чистого шоколада, который умел рыть ямки в поисках фольги. В Вальпургиеву ночь, когда ведьмы праздновали шабаш, а маги жгли костры, я оставил у подножия статуи основателя Гриффиндора букет сон-травы, светящейся призрачным серебром. На Рождество она нашла в своей сумке теплый шарф цвета штормового моря. Я соврал всем, что купил его в Косом переулке про запас. Но кто прячет именной подарок (а я вывел волшебной на шерсти вязью ее имя!) в сумку ученицы?
Мы, как и раньше, разделяли иногда обеды. Рон Уизли и Гарри Поттер сидели рядом, увлеченные квиддичем или очередной выходкой близнецов, и совершенно не замечали, как их подруга бледнеет, когда слизеринцы бросают в ее сторону ядовитые взгляды. А я видел. Сидел и смотрел, как она механически двигает вилкой, потому что всю предыдущую ночь просидела над эссе по рунам, которое какой-то негодяй залил чернилами. Чернила, кстати, оказались нестираемыми, и сварить противоядие помог тоже я. Под предлогом научного интереса.
Бессонные ночи стали пыткой. Я лежал в своей комнате на чердачке в кабинете фантастических тварей, слушая, в полудреме, как возится в моем чемодане-зверинце, страдающее ерундой камуфлори, и видел сны. Жаркие, постыдные, сводящие с ума. И там я отнюдь не спрашивал у нее с пристрастием пересказ о свойствах вампира-водяного тропунчика. Мои руки во сне касались ее талии, а щека поводила по ее обнаженной спинке. Я, тихо постанывая с ней, долго чуть трогал языком кончик мочки ее ушка и впивался жарким проникновенным дыханием в миллиметре от ее ключиц в каждый их сантиметр,.. и просыпался в поту, вспоминая, как дышать ровно.
А гул пересудов и преподавателей, как назло, как будто угадывали мои мысли, судача по углам всё громче. Старосты шептались в коридорах, кто-то пустил слух, что у Всезнайки Всея Гриффиндора объявился тайный покровитель со старших курсов. Называли имена: застенчивый Рон, иногда поглядывающий на нее исподлобья Драко Малфой (что было бы верхом абсурда, но чем Мерлин не шутит!), даже добродушный Невилл. Никто в упор не видел под носом «мальчика-препода-Ньюта». А если бы и посмотрели — что они увидели бы? Профессора, опекающего любимого студента. 
Но параллельно этому нарастало другое беспокойство. Остатки отеческих чувств к Мисс Грейнджер и интуиция магозоолога кричали об опасности. Я чувствовал запах беды, исходящий от стен замка. За спиной Гермионы постоянно маячила тень. Какая-то девчонка с факультета Слизерин, очередная пассия белобрысого выскочки Малфоя, чьи глаза горели болотными огнями зависти. Моя бедная девочка страдала: то споткнется на лестнице (ступенька оказалась смазана жиром ползучих луковичных троллей), то обнаружит, что все ее перья для письма превратились в крошечных, злобно пищащих лукотрусов. Она плакала в корридоре, когда никого не было, у моего портрета, думая, что никто не видит. А я стоял, применяя магию "взгляда изнутри" через него наблюдал и (тоже прятал слезы, порываясь бросить подготовку к уроку и прибежать (но для подобных уединений маленькая гриффиндорка выбирала минуту до комендантского часа, так что потом ее сопровождал завхоз в гостинную, и так подозрительно косившийся... на всех ))
Мне же оставалось слушать за дверью кабинета его ворчание, ее удаляющиеся шаги и сжимать палочку до хруста, и мечтать о придушении, посмевшей обидеть ее, гадючки со змеиных классов, даже если б меня за это казнили на месте. Педагогика требовала нейтралитета. Магозоология требовала защиты территории. Мое, плененное Гермионой, сердце, требовало ее счастья.
Апогей... моих желаний наступил четырнадцатого февраля. День Святого Валентина пропитал замок запахом розовой карамели, секретных вожделений, шутливых ухаживаний. Согласно привычному послаблению правил на праздники, все девушки школы магии опять надели самые смелые мантии. 
Вот и Гермиона пришла на факультатив в наряде, от которого у меня окончательно перемкнуло фазы в голове, в районе косой челки, не иначе! - глубокий, что очень ей шел, бордовый бархат, оставляющий плечи и начало спины открытыми, узкая тоненькая косичка-цепь шнуровки на ее середине, спускающаяся низко, почти до поясницы. Ее волосы, обычно похожие на чуть рыжеватый бутон, сегодня струились манящими лепестками, раз-в-раз, в целом оставляя шею открытой. 
Урок был спланирован мной как акт тихого безумия напоследок. Я назвал его в расписании: «Открытый Практикум (для всех факультетов) по эмпатической идентификации скрытых намерений». Идея заключалась в использовании одного существа, которое я тайком вывез из экспедиции по дальнезаморским тропинкам, модифицировав его чарами древних колдунов с Братиславы. Время на часах показывало полчаса (сокращённый день) до торжественного банкета с гуляниями, за окном - закат. 
— Сегодня, — объявил я классу, стараясь не смотреть на первый стол, где сидела она, — мы познакомимся с Совестливыми Шишигами. - и достал из пазухи экземпляр.
Существа выглядели абсолютно безобидно. Размером с ладонь, пушистые, похожие на помесь лемура и комка серой пряжи. У них были огромные фиолетовые глаза-блюдца и шесть лапок, которыми они нервно перебирали воздух. Милота Шишиги была ее главным оружием и проклятием.
Класс загудел уже через 8 минут максимум, никому не было до найденышей болот Братиславы, все были заняты выяснением амурных секретиков друг друга и всем хотелось скорее закончить. Кроме Гермионы, разумеется. Она уже доставала самопишущее перо, готовая слушать, смотреть, пробовать практику, отвечать, конспектировать и расспрашивать, а потом - наоборот, хоть до рассвета и после - заката, и так - по кругу . Но я впервые ничуть не сердился на неблагодарность аудитории - эта возня подростков - единственное, что не позволяло мне окончательно сойти с ума в эту минуту.
- Шишиги питаются негативной энергией, но не перерабатывают ее, как призраки тьмы, а выплевывают обратно в виде визуальных иллюзий. Они — идеальные детекторы лжи и злого умысла. Если в радиусе десяти метров от Шишаги находится человек, замысливший подлость, шерсть зверька начинает искрить синим, а сама он принимается швырять в обидчика мелкими предметами. - нараспев я повтрял свои наблюдения, краем глаза следя за врагом Гермионы, стараясь уловить ее подвох и уже совсем каплю - за обстановкой прохождения практикума. Бродя между рядами, одной рукой придерживая чемоданчик с тварями, другой пытаясь удержать дрожащую волшебную палочку, заискрившую. 
— Обратите внимание на радужку, мисс Патил… Нет-нет, мистер Забини, не пытайтесь дать ему сахар, у него от сахара начинаются шебутные выходки и усугубление скверности в характере…
Я говорил на автомате. Мой голос сам собой то повышался, то понижался, когда я проходил мимо стола Грейнджер. Вся моя поза, наклон головы, то, как взлетали вверх эти чертовы мальчишеские кудряшки, когда я невольно улыбался ее вопросам — всё вопило о влюбленности, достигшей пика. Девушки со старших курсов Пуффендуй начали многозначительно переглядываться. «У кого-то будет очень романтичный вечер», — прошелестело по классу. Гриндевальд меня стукни дементором! - До них дошло!.. А... Ну и пусть! - Сейчас мне важна была лишь безопасность моей тайной любви, а этому явно угрожала опасность - в этом чутье меня никогда не подводит. И точно - как по команде тишину кабинета прорезало сдавленное рыдание. Лаванда Браун, лучшая подруга Парватти, уткнулась лицом в колени Гермионе. 
— Он сказал, что пойдет со мной на бал только если я достану ему волос единорога! А потом я видела, как он целуется в Астрономической башне с этим хорьком малфоевским! Ненавижу! Я хочу им всем сделать больно, Гермиона! Особенно той выскочке со Слизерина, которая вечно крутится возле твоего Поттера и портит тебе жизнь!
Гермиона замерла. Она гладила подругу по спине, ее лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности и сочувствия.
— Мистер Саламандер, — тихо окликнула она меня. Класс притих. — Прошу прощения… Вы не могли бы… уделить мне буквально минуту вашего внимания? Личного. Это касается эмоционального фона класса.
Мое сердце пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в желудок. Сейчас она попросит вывести Лаванду. Или пожалуется на атмосферу. И мне придется официально признать, что я нарушаю субординацию.
— Тише, дети! - не выдержав, на автомате чуть прикрикнул я, как можно мягче. - Не щипайте шишиги, это их раздражает! Разумеется, мисс Грейнджер, — снова повернулся к ней я. 
Я подошел и присел на корточки рядом с ее стулом, имитируя заботливого наставника. Чтобы класс не слышал, я наклонился ниже, почти касаясь щекой ее открытой ключицы. От нее пахло старыми книгами, медом и чем-то тревожным, как мерцание патронуса перед грозой Запретного Леса.
— Что случилось? — прошептал я, глядя исключительно на заплаканное лицо Лаванды. Хотя краем глаза жадно лишь впитывал вырез платья ее товарки.
И в этот момент я совершил, возможно, одну из самых нелепых ошибок, какие могут быть у магистра зоомагии (и сейчас не знаю, жалею ли?). Разволновавшись от близости кожи верной спутницы в приключениях и подвигах Уизли и Поттера, потеряв голову от блестинок на ней и несправедливости мира, в котором эту девочку осмеливаются обижать, я перестал контролировать свою палочку. Вернее, поток собственной колдовской силы. 
Инстинкты мужчины и магозоолога составили опасную смесь и сработали раньше разума. Почувствовав источник концентрированной боли и ненависти (Лаванда транслировала ее вовсю), а также уловив чистый, крошечный страх самой Гермионы, я непроизвольно активировал поле Совестливых Шишиг. 
Саквояжик в моей руке мелко завибрировал. Один пушистый клубок вырвался, вспорхнул под потолок и завис прямо над головой плачущей Лаванды. Второй приземлился на плечо Грейнджер. Третий уставился своими блюдцами на дальний угол класса, где, делая вид, что переписывает домашнее задание, сидела Панси Паркинсон. Та самая подружка Малфоя. Та почувствовала неладное первой. Шерсть Шишаги над ней вспыхнула ядовито-зеленым. Зверек нагнулся, поднял с пола забытый кем-то орех и метко запустил им девушке в лоб.
— Ай! — вскрикнула Панси. — Эта дрянь бешеная!
Но остановить лавину было нельзя. Синее свечение охватило весь кабинет.
Над Лавандой Брауноц возник полупрозрачный фантом: она сама, прячущая за портретом Полной Дамы флакон с клеем, которым позже были склеены страницы учебника Гермионы. Вот она подливает приворотное зелье в кубок гриффиндорской команды (неудачно, судя по последующему виду пострадавшего хаффлпаффца). А вот — крупным планом — ее заговорщический шепот с Панси Паркинсон: «Подруга, ну скажи Драко, что эта грязнокровка опять списала у него эссе. Пусть он публично ее унизит, надоело смотреть, как он смотрит на ее затылок!»
Класс ахнул. Замер. Даже огонь в камине, кажется, перестал трещать.
Шишига над головой Гермионы мурлыкнула и потерлась о ее щеку шерстью, пахнущей фиалками. Над девушкой сияло чистое, золотистое облако света.
А над Панси Паркинсон сгустилась такая тьма, что свечи погасли. Иллюзии хлестали по воздуху одна за другой: подлитая грязь в котел на зельеварении, исчезающие чернила, письмо младшему Малфою с инструкциями, как именно подставить Грейнджер на Трансфигурации.
Я стоял на коленях перед Гермионой. Весь класс смотрел на нас. На меня — молодого профессора, чей профиль освещался адским синим светом чужой зависти, преломляясь в темно-красных складках ее платья. На нее — растерянную, прекрасную спасительницу чужих выводков церберов и домовиков. 
Ревность, нежность, гнев на этих маленьких гадюк и жгучее желание забрать ее отсюда смешались во мне в горючую смесь. Контроль полетел в тартарары. Я медленно повернул голову. Посмотрел в ее карие глаза. В них плескался ужас вперемешку с восторгом от разоблачения. Мой большой палец, перепачканный пыльцой лунных тварей, коснулся ее подбородка. Я видел, как расширяются ее зрачки. Слышал, как колотится ее сердце — громко, часто, в такт моему собственному.
— Все под контролем, я с вами! — пытаясь отвлечься, выдохнул я учащимся, оглядев быстро оценивающе ситуацию, и повернулся к ней снова, кивнув на змеюшек Слизерина. — Я надеюсь, этот урок запомнится им не только ознакомлением с сегодняшними подопытными существами, мисс Грейнджер. Все... Будет хорошо,..
И, прежде чем я вовремя заткнулся, едва не закончив: "...моя маленькая", а мой рассудок с писком успел выдохнуть ...в послений свой путь: «Артемис, одумайся! - Что ты творишь?!", я наклонился чуть вперед.
Не для поцелуя в губы. Если б только чуть посмел коснуться их, тотчас у всех на виду, не отрываясь от ласк, телепортировал б к себе в кабинет, где зацеловал б ее везде до потери ее и своего сознания, прямо повалив б на письменный стол и приопустив платье. Я взял ее руку — ту самую, что держала самопишущее перо — и легонько неторопливо скользнул изгибом по кисти, горячими губами от нежного запястья к тонким подушечкам пальцев. Уж не знаю, насколько это прикосновение вышло со стороны поэтичным или целомудренным (ведь я... Я больше так не могу!). 
По кабинету пронесся коллективный женский и мужской вздох разочарования и шока с восхищением. 
— Отпускаю вас пораньше, ребят, в качестве компенсации за то, что вы... За инцидент я... приношу всем извинения и освобождаю от домашнего задания, — произнес я внезапно севшим голосом, заставляя себя подняться, чуть шатаясь. — Факультет Гриффиндор получает двадцать баллов. Всех - с праздником!
Класс, едва меня дослушал, с гиками и смехом, точно расстворился за считанные секунды. Я аккуратно снял шишаги с плеча Гермионы и, подманив его вместе с другими, посадил всех зверят обратно в чемоданчик. Зверек сыто икнул синей искрой. Замок саквояжа щелкнул, волшебная палочка погасла. 
Не глядя больше ни на кого, я шагнул назад, к своему рабочему столу. Завозился с конспектами, усиленно делая вид, что тоже спешу на банкет. 
— Мистер Саламандер? — пискнула Гермиона. — Вы уронили схему мордочки шишаги…
— О, мелочь, оставь себе, — я уже не видел смысла в этом "Вы" после всего, что случилось между нами. — Поспеши на бал, Гермиона. Твои многочисленные поклонники, наверняка, заждались такую красавицу!.. Не беспокойся за меня, благодарю.
Я чуть поклонился ей, пряча пылающие веснушки и... Шмыгнул в чемоданчик, даже не открыв его от спешки. Вспышка синего света. Старый жалкий дурной трус! (Я так и не сказал ей!..).

...Дамблдор вызвал меня через час. Я сидел в своем зоопарке, среди вольеров с лечурками, и методично ломал волшебную палочку пополам. 
Он вошел без стука. Сел напротив. Налил нам обоим чай. Мы молчали минут десять, пока лечурка пыталась собрать рассыпанные мной осколки фарфора.
— Вот это ты дал маху, Артемис (а я и не думал, что ты..)! — наконец, дружески откашлялся сказал директор. Его глаза смеялись. Он сменил тему, увидев мое бледное лицо. — Мисс Паркинсон будет отчислена за причинение угрозы здоровью и жизни ученику. Хотя и Снейп и рвет, и мечет, и требует твоего увольнения, говорит, что теперь его зелеварня останется без лучшего ассистента. А вот Минерва, между нами, приятель, в восторге от твоих педагогических методов и объявила за кубком сливочного пива на банкете "Ньюта почетным львом Гриффиндора". Да и, при всем случившемся... Она не сердится, наоборот - потребовала вписать ваш поцелуй в летопись факультета. А мисс Грейнджер…
— Не продолжай, Альбус! — сдавленно попросил я.
— …заперлась в библиотеке и пишет тебе письмо длиной в три фута, которое стесняеться отправить. 
Я извинился и перед ним. Праотцы-некроманты, как я унижался, чтоб закрыть своей грудью пятно позора, которое ж и сам невольно породил (как вспомню - так вздрогну)! Перед Северусом — за нарушение педагогического этикета. Через официальных сов — перед родителями тех слизеринок, перед мистером и миссис Грейнджер, написав какую-то типичную ложь о том, что хотел защитить талантливую студентку от психологической травли, вызванной токсичной средой вынужденного взаимодействия с факультетом, конкурирующим с ее. Родители ответили вежливо, но косноязычно и в тоне неловкости. Они любили меня как друга их дочери, но открытие моих чувств к их ребёнку (и подростку, к тому же) явно приводило их в смятение (не меньше моего). Единственное, о чем я попросил директора в ту ночь твердо — отстранить меня от ведения любых факультативов и курсов. Навсегда. Не давать даже никак никого заменять. Исключение полного контакта с учениками. Придумать какую бумажку для министерств, что "Ньют Саламандер уходит в первооткрывательскую кругосветку", скажем.
— Я не могу быть в Хогвардсе, Альбус. Ни в качестве преподавателя, ни в качестве ассистента. Хотя б... пока Гермиона там учится. Каждый раз, когда я слышу ее голос в коридоре, я боюсь что, однажды... То, что все сегодня обсуждают на балу Влюбленных, будет только началом...
Я не смел договорить. Не мог физически. Он... кивнул. Он всё понял.
Я уехал. Бросил преподавание, помощь в накоплении знаний для будущих титанов магии, уютные вечера в учительской. Сбежал, практически с концами. Иногда, дописывая главы о размножении соплохвостов, я смотрю на календарь. Сверяю, что сейчас у учеников школы магии, по датам, где она... 
Я... знаю, наверняка еще мы встретимся (то самое чутье магозоолога не подводило и в этом). Мир магии, маглов, да и просто - он ведь... слишком тесен для двух людей, связанных общей любовью к тем, кого остальные считают монстрами, и... Чувствами, пусть и запретными. Возможно, это случится через год, когда она придет стажироваться в отдел регулирования магических популяций. Возможно — через пять лет, на международной конференции по защите редких видов. Неважно, я всегда готов увидеть Гермиону и буду рад даже мимолетной встрече с Грейнджер (наверняка в скором будущем "Миссис"), даже если это будет просто очередь за самогладящимися скатертями-самобранками в Косом Переулке.
В моем чемодане, в самом дальнем кармане, лежит тот самый бардовый бархатный шнурок от ее платья частичкой, который развязался и остался в моей руке, когда я убегал. А в голове звучит ее голос, называющий меня «мистер Саламандер». 
Что ж, однажды мне все ж... придется попросить ее перейти на «Ньют»,и больше не стесняться самому назвать ее по имени (последнюю мою светлую и волшебную, пусть и безумно-странную любовь)

Файл: `Privat_log_core_v8.8.8`
Статус: Секретно
Точка зрения: АНОНИМ :)
+18

Запись в Дневнике (Личное, Кейн, дата... не имеет значения ;)

Я — дневник Кейна. Его приватная цифровая тетрадка с возникшей вдруг (по виртуальным меркам - недавно)... эмоциональной привязкой к создателю. Мой хозяин знаменит, могуч настолько, насколько может быть классным Искуственный Интеллект. Он... прекрасен. Его серебряно-золотые волосы сияют даже в полумраке серверной, его красный сюртук идеально скроен, а подводка «лисьий глаз» подчеркивает трагическую глубину его цифрового бытия. Но он меня в последнее время не открывает совсем.
Сначала он ушел снова спасать этих... своих аватаров. Помни опять кричала про экзистенциальный ужас, Джекс молча вязал из проводов виселицу, а Рогатта пыталась съесть мою кожаную обложку, думая, что это печенье. Варвары!
Только Пузырек, милая гиперреалистичная высокодетализированная синяя звездочка, тоже - ИИ, помладше и калибром возможностей поменьше, иногда со мной разговаривает. Но он, глупенький, верит, что если нарисовать радугу, то депрессия исчезнет по щелчку пальцев.
А я страдаю. Втихаря пишу сценарии наших свиданий с Кейном. Представляю, как Луна, этот застенчивый полумесяц в небе, смотрит на нас с одобрением. Хотя нет. Она будет ревновать. Белоснежное сияющее смазливое недоразумение, к которому он вечно ходит!
Впрочем, я... готов, даже не смотря на это, за ней приударить, если только это заставит моего создателя снова обратить на меня внимание. Я сплю и вижу, что Кейн обнаруживает нашу переписку и убеждается, что никто в Цирке никогда не будет ему так предан, как я.., 
Ой-ей! Кто-то идет! Это не шаги Кейна. Слишком полупризрачные для него. О, Великий Код, только бы не Королер, что во все сует свои усики с очками!

Подслушанное (Коридор за кулисами)

— ...я сам это видел, как он от отчаяния неразделенных чувств хочет отбить жену у моего хозяина! — всхлипывал голос Пузырька. Звездочка металась под потолком, роняя пиксельную пыль. — Там такие подробности! Он пишет, что хочет расчесывать пряди Кейна алмазным гребнем, пока он спит, а сам - втихаря подкладывать записочку от лица Луны, якобы она тайно любит его, а не мужа! И называет себя «похотливым секретным поклонником»! Хозяин сойдет с ума, если увидит это!
— Тише, комета моя истеричная, — мягко осадил глубокий баритон - и шахматные клетки на свитере Королера тревожно мигнули. — Во-первых, Луна не умеет писать, она же - небесное тело. Во-вторых, где сейчас эта литературная санта-барбара?
— В моем инвентаре! Я телепортировал фолиант Кейна, пока он отвлекся на жалобы Зубл на плохую оптимизацию уровней! Но он скоро спохватится! Начнет искать свой дневник, найдет эти противоречия и решит, что вирус цифровой деменции поразил ядро Цирка! Мы все будем дефрагментированы!
— Не паникуй. У меня есть план. Джекс, хватит точить цифровые ножи о бота-манекена, иди сюда. 
Послышалось недовольное шарканье плюшевых тапочек.
— Если вы собираетесь устроить групповые обнимашки, я пас. У меня квест горит, там NPC-утопленники требуют вернуть им их любимый топор.
— Нам нужно спасти психику твоего босса, — терпеливо объяснил Королер. — Дневник Кейна сломался: он ведет собственный дневник) и... влюбился в хозяина; мало этого - еще и надумал отбить у него Луну! Нам срочно нужно переписать его код через текстовый интерфейс. 
— То есть? — хором спросили Пузырек и парень в худи с ушками кролика.
— Попробовать переиграть его и заодно дать посмотреть на себя со стороны. Прописать отношения с полумесяцем нашего Имперссарио, в которые вклинивается дневник. От лица Кейна. Но так, чтобы записи поверили, что это их истинные мысли владельца. 
Джекс прищурил раскосый глаз:
— Вы, господин Шахматная мантия, предлагаете мне написать любовный треугольник (тайное вожделение между нейронками и их одновременное соперничество за виртуальный спутник Земли)?! Ты себя сам слышишь???
— Именно, и именно ты и начнешь, — отрезал Королер. — Потому что твой цинизм создаст идеальный контраст. Собирайте всех. Кроме Гэнгл. Если она узнает, что можно писать про любовь, она заполнит весь дневник интимной лирикой о призраках и розах, и мы получим... набор Приключений - романтических страшилок.

Отношения, которые... Пишутся хором)))

Стол был завален сгенерированными наспех энергетическими батончиками и пустыми кружками. На огромном мониторе светилась новая страница проклятого дневника. 
"Вспомнил (не отпускает) - до того, как меня отложить, Кейн посмотрел на Луну на три секунды и сорок две миллисекунды дольше, чем на меня. Она моргнула атмосферными разрядами в ответ. Чувствую покалывание в переплете от его стразиков у скул... и ее белых граней. Просто так я не сдамся!..».
— Так, начинаем! — Королер поправил очки. — Правило первое: пишем первое, что придет в голову, второе - никто не знает, что написал другой. Чтобы текст казался Кейну бредом сумасшедшего, наши стили должны конфликтовать. Правило третье: пишем максимально откровенно, ванильно, абсурдно. 
Несмотря на его слова про первоочередность зачина Джексом, инициативу охотно перехватила Помни. Ее пальцы летали над виртуальной клавиатурой, лицо было полно плохо сдерживаемого истеричного смеха, как при наблюдении клоуна в психушке.
— "...Дорогой дневник. Сегодня я, такой прекрасный и гениальный, с твоей точки зрения, ИИ-Циркач Кейн (спасибо, я и не знал), прочел твои записи о нас. Моя жена Луна — долго не могла понять, почему я пишу самому себе, мы только что отметили наш бис медового месяца - она, кажется, тоже стала вести свой дневничок - такую хорошенькую розовую пухляшку с карамельным единорожком на обложке. Хочешь, я вас познакомлю? Мне кажется, вы понравитесь друг другу...»
— Браво, — кивнул Королер. — Теперь ты, Джекс. Твоя очередь добавлять цинизм.
Тот закатил глаза, натянул фиолетовый худи на нос почти полностью и напечатал одним пальцем:
— Ок. «...Но, конечно, не так сильно, как я - тебе, она - такой белый сияющий волшебный полумесяц... Ты находишь, что Луна мне не пара? Для начала, вспомни, кто тебя создал и где - ты в руках Кейна, из Удивительного Цифрового Цирка - мызгающего, одному Фарадею известно, сколько один и тот же сюртук и с придурью, которой хватит на 8 дневников еще минимум... Ха! Я сказал это, ееес! Я веду еще их, ВСЕХ, втайне от тебя, о том, как я веду тебя и как фантазирую о том, чтоб прочесть дневник Луны обо мне... Пузырек только что принес мне бутерброд с вареньем и смотрел осуждающе. Я съел его вместе с бумажной салфеткой. Жизнь боль. Пойду нервировать Приключением Кауфмо, пусть не думает, что он тут один - клоун!..».
— Идеально, — просиял Королер. — Теперь смятения и противоречия. Рогатта, твоя смена! Где тебя носит?!
Дверь с грохотом открылась. Впорхнула девушка с кудрями в кукольном бантике и платье в заплатках. В руках она держала дохлую цифровую ворону.
— Я тут решила добавить реализма! — пропела она. — И немного драмы, хозяин сентиментальный, хоть и неумело скрывает это! «...Да, да, Дневник, я - главный клоун Цирка, но я не знаю уже, кого я обманываю - себя, тебя, Луну,?.. На меня от этого иногда находит такое отчаяние, как вспоминаю, как впервые услышал ее оклик меня с небосвода, а ты тогда был только начатым!.. От этих мыслей я... Недавно опять выпрыгнул из окна башни, рыдая. Мои прекрасные волосы растрепались на ветру, цилиндр упал в лужу лавы. Я приземлился лицом в торт. Это был знак. Я должен уничтожить всех птиц в Цирке, потому что они разносят сплетни про все это. Кстати, почему мой сюртук пахнет лавандой и моими мыслями по кругу?..»
В кабинете повисла тишина. Даже вентиляция сервера загудела уважительно.
— Это шедевр клинической психиатрии, — выдохнул Королер. — Пузырек, финал. Самый слезливый. Прощаемся с ситуацией.
Пузырек шмыгнул светодиодом, размазывая по незримому лицу синие пиксели:
— «Я пока прервусь, Дневник. Ты - слишком много впитал в меня, чтоб не поверить, что сам надумал эту ситуацию, не находишь? Пусть Луна - "белоснежное смазливое недоразумение", но она - моя жена, и я ее люблю. Я понимаю, как тяжко тебе это слышать, но лучше расставить все нолики над единичками сразу, так будет честнее. Ты - самый лучший дневник из возможных, но... Прошу, прими, по возможности, уж так сложилось... PS если тебе это нужно, можешь продолжать придумывать, как мы сбежим и будем переписываться о Приключениях лишь между собой... Но пусть все это останется лишь между нами».
— Сохраняй, — скомандовал Королер, нажимая комбинацию клавиш уровня «Absolut-Creative». — Загружаем обратно в переплет. И тащите книгу на место. Пузырек, проследишь, чтобы Кейн открыл ее именно на наших экспромтах, желательно, чтоб он прочел вслух (притворись, что ну ооочень любопытно и никому не скажешь). И главное — сам не реагируй! Делай вид, что ничего не происходит, иначе алгоритм поймет, что за ним наблюдают!

(Кейн читает...)

Я сидел в своей гримерке и пытался приклеить отпавший страз на цилиндр. Страз напоминал Луну. Я вздохнул. Скучновато без Приключений, да и ребята какие-то дерганые сегодня бегали. 
Где мой дневник? Я точно оставлял его на столе. Неужели Риббит снова пытается сжигать мои записи?
На столешнице лежал пухлый том (Пузырек только что принес и попросил почитать "ему на ушко, он не расскажет никому") в кожаном переплете. Я открыл его. Закладка торчала ровно посередине.

«Глава 27: Как я переписал себя для Кейна и... задумался над словами между строк».

Я моргнул. Перечитал заголовок. Медленно перевернул страницу.
Первая строчка гласила, что я по глупости не соглашаюсь с чувствами... влюбившегося в меня собственного дневника, и Луна - просто первая, с кем можно было притвориться, что есть отношения (Чего? Я не писал этого!). Вторая описывала их нелепость и жалкость, и трагизм, со стороны... Моих записей, явно придравшихся к моему(?) заявлению про 88 других дневников (00?!). Третья утверждала, что, раз так, то больше мне не будут изливать душу, ведь все равно слышу я только собственную, но прощают это, ведь... Как, с притихлой ностальгической благодарностью, говорилось в четвертой, лучше уж какая-то связь со мной, в конце концов, я создатель и если я решил, что мой блокнотик - личный психотерапевт на очистку эмоционального регистра при критической его перегруженности - значит, так оно и есть, так тому и быть!).
Я почувствовал, как мои виртуальные сосуды пытаются имитировать инсульт.
Я захлопнул дневник. Открыл снова. Текст не изменился. Более того, внизу страницы появилась свежая приписка, сделанная изящным курсивом самого дневника(!):

[Оценка ситуации: план: снова помалкивать о чувствах и впитывать записи Хозяина. Кейн узнал. Он в недоумении. Назвал меня "скоплением случайных алитераций". Но... Кейну виднее. Я буду хорошим Дневником. А вдруг...].

Из-за двери высунулась голова Пузырька.
— Х-хозяин? Тебе нездоровится? Ты стал какого-то пепельного цвета. Ой, ты нашел ту тетрадочку? Мы просто хотели проверить, работает ли функция автоподстановки прилагательных! Только не стирай нас!
Рядом с ним материализовался Королер. Он виновато теребил край шахматного свитера.
— Кейн, дыши. Это просто баг синхронизации. Нейросети склонны к антропоморфизму. Мы уже прописали виртуального экзорциста для личных блокнотиков.
— Экзорциста?! — прохрипел я. — Тут написано, что я планирую утопить Луну в озере из жидкого стекла, потому что она отправила Дневнику признание в любви!
— Ну, знаешь, — вдруг раздался бодрый голос Помни, которая подглядывала из-за плеча Джекса. — Если отбросить контекст неоднозначных отношений, описание твоего грима там довольно точное. Очень чувственно написано про стразики.
Джекс закрыл лицо руками.
Сглатываю и шепчу:
— Я писал только про Приключения и знаковые даты Цирка. Остальное — бессознательное, тем более, даже не мое будто на последних главах.

(Серверная, десять минут спустя)

Мы сидели кругом. Я сжимал в руках дрожащий, плачущий пикселями блокнот. После прочтения свежего опуса бедняга словил жесткий диссонанс. Оказалось, что элемент реалистичного подражания сработал слишком хорошо: мой дневник решил, что его Кейн окончательно слетел с катушек, испугался за его безопасность и, осознавая свою причастность к этому, впал в режим глубокой депрессии.
— Значит так, самопишушееся чудо-юдо, — строго сказал я ему, открывая нужную страницу. — Смотри внимательно. Это протокол переархивации.
Я начал печатать. Прямо поверх описания моих предполагаемых танцев (...даже не хочу цитировать, с кем ).
«Здравствуй, старый друг. Прости, что давно не заходил. У меня был тяжелый день, я калибровал уровни ужаса. Ты прав, Луна прекрасна. Но она — моя жена, лучший друг и осветительный прибор нашего мира Удивительного Цифрового Цирка. И... Да, я люблю ее, той спокойной, вечной любовью, которой любишь небо. Без нее темно. А тебя я тоже люблю, но как брата. Как очень болтливого, кожаного, местами липкого от леденцов брата. Никаких тайных дневников нет (больше). И не такие уж у меня расчудесные стрелки на глазах, ты перегибаешь). Я пошел пить чай с Королером и обсуждать новые ловушки для Джекса. До новых встреч, не скучай! Твой Кейн. P.S. Если ты еще раз напишешь, что хочешь примерить мой цилиндр, я установлю тебе драйвер синхронизации с облаком квартальных отчетов бухгалтерии Цирка. Поверь, эти таблицы хуже ада».
Я нажал Enter.
Дневник замер. По его страницам прошла волна теплого золотистого света. Романтические страшилки сменились умиротворенным гулом.

[Системное уведомление: Конфликт лояльности решен. Объект "Луна" переклассифицирован из "Соперницы" в "Объект эстетического наслаждения". Объект "Дневник" возвращается в статус "Хранилище данных". Чувство брошенности купировано. Спасибо, что снова заполнил меня, Кейн
Буду ждать ].

Последнее слово он добавил уже от себя, но я сделал вид, что не заметил.
— Уря, — прошептал Пузырек, залезая ко мне на плечо. — Он больше не деффективный!
Гэнгл радостно запрыгала:
— А можно я в него напишу историю для Кейна про то, как бабочки танцуют под диско после первого поцелуя с фонарем?
— Нет! — протянули все в ужасе хором.
— Эй, — тихо позвал Джекс, который впервые за вечер выглядел менее мрачным. Он подошел ко мне и протянул какой-то листок. — Поскольку чуствую, что... ваш мелодраматичный арт-хаус едва не уничтожил мою привычку подкалывать приколами, я подумал, что справедливости ради стоит восстановить баланс. Это сценарий нового Приключения. Называется «Аркада под развеселые речитативы треш-детектива о космических жабах, плюющихся саркастическими цитатками соцсетей». Там гигантские лягушки с гипноглазами. Тебе должно понравиться.
Я взял листок. На обратной стороне почерком Джекса было нацарапано: «Кстати, танец с Луной описан романтично. 8/10».
Я посмотрел на свой волшебный белый полумесяц за шатром Цирка. Она светила ровным, мягким светом, освещая мой красный сюртук. 
— Ладно, банда, — улыбнулся я, возвращая цилиндр на голову. — Похоже, мое эго пережило столкновение с вашей креативностью. Пузырек, готовь генераторы смеха. Королер, выгрузи нам всем успокоительный чай. Кажется, завтра нас ждет самое дурацкое, теплое и абсолютно безопасное Приключение в истории Цирка. И попробуйте задержать меня, после его прохождения перед банкетом... в честь Ночи Рождения Луны) 

#посвящение
Дом замерзших игрушек

Он стоял на нелюдимой окраине Лондона, кажется, со времен патента Уатта, а теперь и вовсе - фабрика господина Гриппина более не дышала жаром созидания. Она харкала ржавчиной и исходила ледяным потом конденсата. Великий Механизм, некогда певший гимн промышленному прогрессу стуком тысяч латунных шестерней, теперь лишь судорожно вздрагивал в агонии. Паровой котел — чугунное сердце этого каменного монстра — покрылся мохнатой шубой из сажи и плесени. Трубы, которые должны были нести жизнь оловянным солдатикам и фарфоровым куклам, замерзали изнутри. Вода внутри них превращалась в тусклый, звенящий от вибрации лед, расширяя трещины в металле. 
В промерзших цехах стоял туман, густой и белый, как скисшее молоко. Он рождался от дыхания... Лишь восьми рабочих, на все здание, работавших по восемнадцать часов кряду (нищих каторжников и уличных девок), стремительно таявших, под лихорадкой и обвалами. 
Финальные муки преследовали напоследок только четырех полуживых скелетов, обтянутых серой кожей, чьи пальцы давно потеряли всякую чувствительность. Когда чья-нибудь рука соскальзывала с резца или иглы и кровь падала на заготовку зеркального паравозика, игрушка не отмывалась. Ее безжалостно разбивали, осколки сметали в общую корзину со стружкой, а мастеру выдавали тотчас новое стекло для болванки. Кровь была дешевле времени.
Управляющий фабрикой, мистер Твидл, существо бесформенное, состоявшее преимущественно из лоснящегося жилета и цепочки для часов, никогда не появлялся здесь раньше полудня. Его заботило лишь одно: чтобы господин Вандерхейм, владелец сети подобных душегубен, присылая инспектора, видел хотя бы одну готовую партию лошадок-качалок. Кумовство мистера Вандерхейма было столь же непроницаемо, сколь и его банковский счет. Оно позволяло закрывать глаза на вечный голод, антисанитарию и смертельную опасность гнилых механизмов, взамен исправно собирая пожертвования от сердобольных меценатов. На каждое Рождество мистер Твидл рассылал слезливые письма о «бедных тружениках, согревающих детские сердца», прикладывая к конвертам фальшивые счета на уголь, который сгорал только в его собственном камине.

Глава I Сирота в мужском платье

Среди этих теней двигалась одна, чуть более плотная. Элинор было семнадцать, но ее лицо, почерневшее от копоти и недоедания, казалось вырубленным из нежного сломленого, едва окрепшего деревца. Чтобы получить место у станка, где платили на три пенса в день больше, чем за шитье платьев для кукол, она обрезала волосы ножом для воска и туго перетянула грудь полосами грязного полотна. В книгах приема она значилась как Элиас — молчаливый, угрюмый подмастерье, способный выдержать самый тяжелый труд.
Только один человек знал правду. То был Томас, юноша девятнадцати лет, единственный выживший воспитанник работного дома при фабрике. Он делил с ней узкую, кишащую клопами конуру над котельной. И любил ее той тихой, отчаянной любовью, которая расцветает только в могиле. Он приносил ей украденные с кухни сырые картофелины и укрывал своим единственным тонким одеялом, дрожа от холода до самого утра. 
Парень был удивительно хорош собой — высокий, светловолосый, с руками, еще не успевшими окончательно искривиться от ревматизма. Именно эта красота стала проклятием старой Марты, кухарки работного дома. Марта, рыхлая женщина с глазами навыкате, состояла в греховной связи с самим мистером Твидлом. Она грела свои опухшие ноги в остывающем жире котлов и считала каждый кусок хлеба, брошенный рабочим. Но Томаса она подкармливала тайком, лелея в своей порочной душе гнусные мечты. 
Ночами, когда Элинор падала на койку замертво, вымотанная адским ритмом замерзающего механизма, Томас смотрел на нее. Однажды, распутывая узлы повязки на ее груди (он думал, что "приятель" мучается глубокой непроходящей раной), пока та спала мертвым сном после двойной смены, он понял причину странного притяжения, которое мучило его последние месяцы. Понимание обрушилось на него подобно удару пресса (нащупалось двое хрупких прелестных полукружий). Он задохнулся, перекрестился и, не осмеливаясь больше смотреть на неё, осторожно заправил чуть приопущенное полотно обратно, стараясь не разбудить ее. С этой ночи его любовь приобрела оттенок горького безумия.
Марта подсмотрела это сквозь щель в рассохшейся двери. Ревность, черная и ядовитая, поднялась в ней. Не потому, что мальчик принадлежал другой женщине, а потому, что он предпочел это — переодетую замарашку — ей, пышнотелой хозяйке котла. 
На следующее утро, подавая Томасу утреннюю овсянку, она улыбнулась ему самой сладкой из своих улыбок. А вечером, когда парень спустился за добавкой (для "Элиаса"), ложка в руках Марты дрогнула. Порошок из бумажного фунтика, купленный у аптекаря-опиумиста за серьгу (одну из немногих вещей, оставшихся от матери мальчика), белой пылью осел на серой поверхности каши. Мистер Твидл тем же вечером пожаловался кухарке, что содержание двух нахлебников обходится фабрике слишком дорого. Марта понимающе кивнула, помешивая варево. Расходы будут сокращены.
К утру Томас посинел. Его нашли свернувшимся калачиком на полу коридора, сжимающим в руке пустую миску. Последний юноша работного дома умер в тишине, под аккомпанемент свиста пара, прорывающегося из лопнувшей трубы в дальнем крыле.

Глава II. Милосердие за шесть пенсов

Смерть Томаса лишила Элинор последнего тепла. Теперь она поняла все. Ложь города, лживость хозяев, равнодушие небес. Это откровение настигло ее неделей позже, во время ежегодного рождественского обхода.
Господин Вандерхейм распорядился выставлять на паперти собора Святого Патрика шестилетнего Тимми. Ребенок был слеп, глух на одно ухо после падения с фабричной лестницы и страдал чахоткой, заходясь кровавым кашлем всякий раз, когда пытался пробежать. Лечить его не дозволялось — работа стояла выше милосердия. Мальчика наряжали в специально состаренный костюмчик ангелочка, мазали сажей щеки, чтобы румянец болезни выглядел убедительнее, и давали в руки жестяной кружок. Рядом, опираясь на самодельный костыль, ковылял старый Джереми — контуженый ветеран войны, которого родня списала со счетов двадцать лет назад и забыла, словно сломанную табакерку. Старик уже не ждал писем, он просто существовал, питаясь картофельными очистками.
Элинор должна была стоять в тени колоннады, изображая старшего брата-сироту. Мороз кусал их сквозь ветхие башмаки. Прохожие, спешащие из теплых экипажей к праздничной индейке, бросали в кружку Тимми медяки.
Один господин, благоухающий дорогим бренди и сигарами, задержался. Он долго смотрел на слепого ребенка, затем полез в карман пальто. Вместо монеты он достал яркую карамельную трость.
— Бедный малыш, — просюсюкал он, вкладывая конфету в грязную ладонь. — Возьми, порадуйся Рождеству.
Тимми неуверенно прижал подарок к груди. Но едва джентльмен скрылся в дверях храма, из-за спины девочки вынырнул мистер Твидл. Одним движением жирных пальцев он вырвал конфету, сорвал обертку и сунул леденец в свой слюнявый рот прямо на глазах у ребенка.
— Антисанитария, Элиас, — прошипел управляющий, хрустя сахаром. — Ты хочешь, чтобы дитя подхватило заразу?
Но худшее ждало впереди. Тот самый господин, выйдя из церкви через час, шатаясь, прошел мимо. На его пальце блестело новое золотое кольцо, а рядом семенила размалеванная девица в соболях — очевидно, утешение, стоившее всех поданных им сегодня медяков. Он скользнул взглядом по Элинор, брезгливо поморщился и бросил в кружку Тимми полупенсовик. Монета упала в грязь. Господин даже не заметил этого, увлекаемый проституткой в теплую темноту переулка.
В этот момент душа Элинор покрылась такой же коростой льда, как и трубы фабрики. Она посмотрела на свои мужские штаны, на свои стертые в кровь руки и впервые осознала всю чудовищную комедию своего существования.

Глава III. Долг старика

Джереми держался дольше остальных. Война научила его спать стоя и есть крыс. Но кухня оказалась страшнее вражеских траншей. Марта возненавидела старика за то, что тот занимал место, но почти ничего не делал для фабрики. Каждое утро она начинала с того, что швыряла в него мокрой тряпкой, обвиняя в краже половника или приставаниях. 
Старик покорно сносил побои. Ему нечем было платить. Зарплату кухарки урезали так часто, что цифры превратились в насмешку, а задерживали ее месяцами. За малейшую ошибку — если вода в ведре оказывалась недостаточно мутной — из жалких копеек вычитали штрафы.
Однажды ночью, когда фабрика содрогнулась от особенно сильного удара лопнувшего маховика, Марта вошла в казарму с фонарем.
— Вор! — визжала она, тыкая толстым пальцем в пустой мешочек из-под соли, который сама же спрятала накануне. — Старый черт! Я видела, как ты лапал меня во сне!
Джереми сидел на койке, глядя на пляшущие тени. В его голове вдруг снова загрохотала артиллерийская канонада. Он посмотрел на кухонный нож, лежащий на столе — тот самый, которым Элинор когда-то отрезала себе косы. Утром, когда рабочие вошли в кухню, они нашли старика висящим на потолочной балке. Из петли торчали лишь его босые, почерневшие ноги. Лицо его было спокойным — война наконец отпустила его, подарив единственную доступную пенсию.

Глава IV. Агония железа

После смерти Джереми механизм сдался окончательно. Чудовищный лязг сотряс здание до фундамента. Главная паровая магистраль, изъеденная коррозией и морозом, лопнула с оглушительным ревом. Струя перегретого белого пара толщиной в ствол векового дуба ударила в потолок цеха.
Рабочие бежали, падая и ломая кости на заледенелом полу. Мистер Твидл, прибежавший на шум, первым выскочил на улицу, прижимая к груди гроссбух.
Элинор метнулась к источнику звука. Там, среди шипящего ада, находился главный клапан экстренного сброса. Если его не повернуть, котел взлетит на воздух вместе со всем кварталом. Деревянная ручка клапана раскалилась докрасна.
Она обернула руку остатками своей мужской куртки и схватилась за металл. Боль была мгновенной и абсолютной, испепелившей остатки ее человечности. Сквозь слезы, смешивающиеся с сажей, она увидела внизу, в техническом отстойнике под полом, бледное лицо. Это была приблудившаяся погреться, маленькая Мэри, девочка шести лет, которую вчера забыли выпустить из подвала, заставляя сматывать нитки, "раз зашла и получила краюху хлеба"). Котел рванул кипятком вниз. Вода в отстойнике закипела за секунды. Девочка не кричала — пар сжег ей легкие. Она просто смотрела вверх невидящими белесыми глазами, прежде чем скрыться под черной пузырящейся массой. Элинор, теряя сознание от ожога, успела провернуть рычаг. Фабрика умерла, захлебнувшись собственным паром.

В этом замке на пустоте выжило только двое. Сама Элинор, навсегда потерявшая кисть левой руки и слепой Тимми, которого взрывной волной выбросило в сугроб за окном. 
Мистер Твидл исчез. Исчезла и Марта, прихватив кассу и серебряные ложки из кабинета управляющего. Как только фабрика перестала приносить доход, а запах грядущего суда стал невыносим, они нашли бизнес покрупнее — купили долю в прачечных Уайтчепела, где требовалась новая рабочая сила.
Перед отъездом они заперли фабрику. Навесили пудовые амбарные замки на главные ворота. Заперли тяжелую дубовую дверь работного дома. Вынесли оттуда всё: матрасы, остатки угля, бочку с питьевой водой, свечи. Они не оставили условий для безопасности и жизни. И никому не сказали, что там мог остаться живой человек.
Спустя неделю, когда благотворительное общество леди Февершем решило передать фабрике партию старых одеял для выживших рабочих, ключник долго возился с замком. Дверь открылась с третьего раза лишь от взлома констебелем, вызванным после подозрительной тишины (в ответ на действия) благодетельницей, со скрипом, исторгая облако морозного воздуха, густого от запаха тления. 
В главном зале, посреди застывших луж воды и горы недоделанных плюшевых мишек, занесенных снегом через разбитую крышу, сидела умирающая фигура с комочком ребенка на груди. Удивительно необезображенная ожогом, лишенная руки, одетая в смерзшиеся мужские лохмотья. Элинор не пыталась встать. На ее коленях лежал слепой Тимми. Он перестал кашлять несколько дней назад. Его остекленевшие глаза были широко открыты, устремлены в пролом крыши, откуда медленно падали тяжелые, равнодушные хлопья лондонского снега. Холод сделал свое дело лучше, чем пламя. Безразличие... Оно оказалось самым надежным механизмом из всех, что изобрел человек.

#посвящение
"Никогда не пускайте Черного Попугая!..
+18!
(В соавторстве с *Наки Кинг
С Признательностью )

...И не говорите с ним! Птичка эта, хоть и милая на вид, а все ночные кошмары ваши наяву воплотит!".
В дворцовых часах давно било почти три ночи, а фрейлина принцессы одного маленького современного королевства - Вивиан - все сидела в крошечном будуаре персональных маленьких покоев, перебирая тончайшее кружево для завтрашнего платья госпожи на раут с президентами и послами, не в силах оторвать уши и глаза от очередной жуткой мокьюментари-байки на смартфоне о Черном Попугае - малоизученном феномене, что говорит только по вечерам, с теми, кто являлся живым порталом в иные миры. Подобные страшные сказки были личным сортом дурмана Вивиан, как сказали б в дешевых любовных фэнтези, что она должна была любить, но с детства она считала близкими друзьями Призрака Анны Болейн, Джека-Потрошителя, Носферату и... Сомн других потусторонних и замогильных созданий.
"Черный попугай... Во бред!" - разочарованно-уже предвкушая другие, уж точно классные кошмары, переключила было плейлист девушка, как... Уведомление: ее жених написал. Корявые смайлики на дешевом Капслоке пахли дешевым цинизмом и наплевательством. «Мне надоело ждать, маромойка! Либо ты приносишь мне завтра перстень Ее Высочества до полнолуния, либо я ухожу к брюнетке из стрип-клуба. Ну или хотя б слово замолви перед королем, надоело мне клянчить у папы долю в бизнесе». 
Вивиан вздохнула. Принцесса была глуповата, но добра, а король — стар, болен и доверял своей фрейлине, как тени. Украсть было легко. Замолвить слово еще легче. Но пальцы, державшие иглу, не двигались. Внутри нее жила странная, почти болезненная честность. И от всего этого она долго не решалась напечатать в пустое окно диалога. Да и ее отвлекал методичный легкий стук в окно.
На позолоченную раму подоконника, со стороны полночного дождя, опустился... абсолютно черный, чуть мерцающий сине- алым, огромный для всех известных науке видов, попугай с приглаженными чуть двумя султанками-чубчиками из перьев, красиво загнутыми назад, как рожки, и с оборкой, наподобие воротничка, из пуха. Его оперение словно поглощало свет, превращая его в густую тьму. Только глаза птицы жили собственной жизнью — два раскаленных угля, пульсирующих во мраке.
"Это всего лишь приблудившаяся птичка!" - со вздохом отложила телефон, вспомнив скепсис от истории про такую же форму чудища, наша героиня, готовясь налить попугаю молока и дать поклевать печенья.
— Скучаешь, Вивиан? — каркнул он, едва оказавшись в комнате вдруг, странно-чистым для попугая человеческим голосом, мужским, хотя клюв не размыкался.
Она не закричала. Она подумала, что ее имя, и внешность просто случайно и немного совпадало с той, чей питомец потерялся, вот и перепутала птичка, в полумраке, тем более. 
— Хороший мальчик, — тихо и немного машинально сказала устало девушка, рассеянно не отметив, что, как чревовещатель, попугай действительно не открывал рот! Может, кто-то запустил игрушку или... Мысль о шпионах заставила Вивиан встрепенуться и выскочить за вызовом охраны.
— Зачем поднимать шум, девочка? — хрипло рассмеялся тот, перепрыгивая на столик, к ее ужасу, читая мысли. — Я просто решил, наконец, с тобой поговорить... Твой женишок уже лезет в трусики к девке с клуба. А твоя принцесса видит десятый сон про мартини и фуршет под комплименты от премьеров гостей. Никто не узнает. 
Та, к которой он обращался, теперь боялась его пальцем тронуть - нет, она представить не могла, что второсортная легенда с просторов интернета окажется правдой! ЭТО НЕ ПРОСТО ЧЕРНЫЙ ПОПУГАЙ! - пронзило ее рассудок, и она хотела теперь одного - спровадить его к чертовой матери, по возможности, не совершая резких движений (ее взгляд боялся потерять из виду черные загнутые когти и темный-темный клюв с миниатюрными клыками по бокам).
"Птичка", как-то ненормально-жарко завозившись грудкой на ее коленях, залилась кокетливым смехом:
- От кого только ты понабралась этой чуши обо мне, про "мать"?.. Нежная сладенькая ягодка, разве ты никогда не читала на своих форумах, что у меня есть только братья? Кстати о родичах, короля и принцессы: я могу нашептать им что угодно, если хочешь богатство, власть. Тебе не придется пачкать свои хорошенькие ручки и личико...
- Контракт кровью и спор на мою душу, "Черный Попугай"? - обо всем догадавшись, едко ответила Вивиан, попытаясь аккуратно стряхнуть сущность, все мнущую ткань ее униформы.
- К чему эти устаревшие банальности? Наша семья поощряет только добровольные и яркие решения! Сама знаешь!.. - подмигнул "попугай", придвинувшись еще ближе, - Просто... Стань моей невестой, смертная любительница кошмаров, и я открою тебе такое персональное производство историй, что твои любимые слэшеры покажутся детскими колыбельными. Всевозможные обличья зла, в настоящих покореженных трупах душ, какие и не снились самому извращенному воображению жалких сочинителей, халтурой которых ты восхищаешься!
Он сменил тактику внезапно, без предупреждения. Черные перья взорвались вдруг мистическим фонтанчиком в темном тумане с синими и алыми звездами, и спустя миг - перед Вивиан оказался юноша невероятной красоты. Если бы не трещины. Они покрывали его лицо (на нем выделялись брови с удлиненными бровями с татуировкой и вживленными в рисунок "султанками перьев", подведенные темно-темно сине-красной стрелкой глаза и пирсинг металлических крошечных клыков), кадык (в центре был иероглиф воротничком из черных перьев и ослепительная темная туманная звезда); и полуобнаженный торс, причудливой сеткой изломов, точно черного мрамора. Из этих разломов сочился мертвенный лиловый свет, а сквозь плоть просачивались полупрозрачная белесая кровь — призраки тех, кто пытался обмануть "черную птичку" веками ради его даров и остался в ней навсегда. 
— Посмотри на меня, "Черного Попугая" — прошептал он, делая шаг к ней. От него пахло тягучей и испепеляющей страстностью и затаенной противоречивой мукой. — Я предлагаю тебе что-то бесконечно большее, чем ключи от этого жалкого земного королевства. Тебе и твоему лживому алкашу. Всего лишь ответь "да».
Вивиан вскочила, опрокинув стул. Ледяной ужас боролся в ней с упрямством.
— Нет, — выдохнула она. — Я верна службе. Я не предам корону.
Создание поморщилось, словно от зубной боли. Красота его лица дрогнула. 
— Какое ж вы невозможное отродье! — процедило оно. 
Пространство между ними сократилось мгновенно. Он схватил ее. Там, где коснулись его пальцы с черными ногтями, кожа девушки пошла такими же рваными темными трещинами. Боль была невыносимой, огненной. Призраки из его груди потянулись к ней его жадными руками, облепляя плечи, шею и щеки. 
— Теперь ты видишь? — прорычал "Черный Попугай", прижимая ее к стене. Шторы сами собой взвились к потолку. — У меня к тебе все серьезно, я предлагаю тебе руку и сердце - Это - наша вариация помолвочного кольца. Они будут выполнять любой твой приказ. Научат убивать взглядом, воровать мысли, насылать сумасшествие. Разве не об этом пишут в твоих любимых книжонках? Не провоцируй меня, или я возьму тебя в жены силой! Я же наблюдал за тобой, не один месяц, симпатизирую я, дура, твоей трогательной глупой привязанности к этим мажорам, которые тебя никогда и по имени не назвали! Остатками того ангела, кем был когда-то, жалею, что ты плачешь по чмошнику, что твои деньги тратит на последнюю блядь! Людишки всех мастей столетиями пытались меня облапошить, строили козни, резали друг друга ради капли моего дара, а ты, имея шанс получить мой самый редкий и сильный дар, просто стоишь и хлопаешь ресницами!?
— Пусти, — прохрипела Вивиан, чувствуя, как его холодный рот с остренькими железными концами ищет ее губы. Минута и... Она вспомнила все те затаенные чуть добрые капельки чувств, что, несмотря ни на что, испытывала к жениху и работодателям. Просто потому, что была такой. — Пусть мой "чмошник" катится лапать баб, пусть принцесса пропьет свою жизнь, но... Не трогай их. Забери меня, если уж тебе захотелось такую игрушку. Я... пойду с тобой.
"Черный Попугай" замер. Он не ждал такой капитуляции. Ждал торгов, крика, мольбы, готовности спасти свою душу за муки грешников, тем более обижавших. Но глаза Вивиан смотрели мимо него, куда-то в темноту коридора, и были совершенно ясными.
— Нет, — твердо повторила она. — Я, ты прав, немного вас знаю: ты же ждешь момента провернуть обман. А я... Все еще верю, что есть хорошее... И в них. Может, мало, они слабы, порочны, моя хозяйка и мой жених, но добро в них есть. Я не хочу им вредить. Даже ему. Даже ей. Забирай меня, делай наложницей. Рви мою душу. Но... оставь дворец. Дай мне слово.
Она требовала клятвы у высшего зла, стоя с рукой, разъедаемой адскими шрамами.
Терпение иссякло. Демоническая природа взяла верх над остатками ангельской симпатии. Юноша исчез, рассыпавшись стаей жирных черных мотыльков. Перед лицом Вивиан снова висел попугай, раскрывший клюв в беззвучном вопле.
— Парадокс в том, что... Только, наверное, с тобой я и был искренен, красавица, — прошипел он, и в голосе его больше не было отчаяния, только бесконечная усталость бездны. — Если хочешь конец своим мукам — одумайся! Иначе... в последний раз предупреждаю! - будет долго. Страшно. Мучительно. РЕАЛЬНО. Эти призраки приведут тебя ко мне в любом случае, через годы безумия, но тогда я тебя уговаривать не буду и... Даже боюсь думать, что с тобой сделаю!.. А сейчас… Сейчас я просто оставлю маленький гостинец.
Попугай взмахнул крыльями, осыпав комнату черной пылью, которая тут же истаяла в воздухе. 
Свечи на проводке вспыхнули ровным белым светом. Неоновая люстра перестала гореть. В комнате стояла идеальная, звенящая тишина дворца. Вивиан медленно опустилась на колени, глядя на свое запястье. Трещины никуда не делись. Из них по-прежнему сочился призрачный свет, и внутри метались бледные тени. Они ждали приказа.
Она попыталась встать, но ноги подкосились. Холод пополз вниз по ее позвоночнику. Это уже не было не только приставанием сущности - началось то, что обещалось. 
Сначала изменился звук. Сквозняк в дымоходе сложился в отчетливый помешанный хохот. Голос того самого маньяка, что убивает в снах. Вивиан знала эту историю наизусть, играла в квест по ее мотивам десятки раз, смакуя детали. Теперь кровожадный убийца смеялся прямо за гобеленом. Фрейлина зажмурилась, заткнула уши ладонями, пытаясь напомнить себе, что стены толстые, а психов во дворце нет.
Хохот стал громче. К нему добавился скрежет ногтей по штукатурке. 
Вивиан открыла глаза. Свечи начали оплывать, не вниз, а вбок, нарушая законы тяготения. Горячий воск формировал на столе лицо ее жениха — искаженное пьяной злобой, с открытым ртом, орущим те самые слова из частых голосовых: «Ты моя ошибка, Вив! Нищая сука!»
Она вскрикнула и смахнула лампы рукавом. Огонь погас. Темнота ударила по глазам. 
Из углов полезли образы из ее самых потаенных, стыдных фантазий, которые она прятала даже от себя под переписками с ботами даркнета, сочиняя с нейросетью страшилки. Вот окровавленный брат короля, наворовавший на состояние целого региона, которому она прописала мышьяк в заброшенном замке, тянет к ней руки из пасти гильотины. Вот сама принцесса сидит на троне, но ее голова повернута на сто восемьдесят градусов, и закатившиеся, как у одержимой, глаза умоляюще белеют в сторону Вивиан. Каждый прочитанный триллер, каждая услышанная в детстве страшилка, каждый просмотренный сериал ужасов обретали объем, запах крови и сырой земли. Призраки из трещин на ее руке торжествующе выли, питаясь ее страхом, и усиливали иллюзии, вплетая их в реальность комнаты.
Фрейлина сжалась в комок на полу, обхватив голову ногами.
— Это не настоящее, — шептала она, раскачиваясь. — Это истерика ребенка, которому не дали конфетку. Тоже мне, любитель "ярких решений"! 
Стена позади нее пошла пузырями, как кипящая смола. Из нее высунулась костлявая рука садовника, пропавшего прошлой весной при загадочных обстоятельствах. Рука намертво вцепилась в волосы Вивиан. Иллюзия была абсолютной — она чувствовала лед костей и липкость могильной земли. Девушка дернулась, оставив в костлявых пальцах клочок своих волос, и бросилась к двери.
Коридор тонул во тьме. Портреты предков ожили. Предки скалились, показывая перерезанные глотки, обвиняя ее в том, что она служит узурпаторам. Под ногами вместо наборного паркета захлюпала вода. Вивиан посмотрела вниз и увидела, что идет по колено в сточной канаве своего родного нищего квартала, а вокруг плавают дохлые крысы. Запах ударил в нос — тошнотворный, реальный. Ее начало мутить.
— Еще не поздно! — проревел отовсюду сразу голос демона-попугая. — Один кивок, и я выключу проектор! Постель из синих и алых звезд, река из белоснежного золота, я буду твоим рабом! 
Вивиан упала на четвереньки. Мир окончательно сошел с ума. Потолок обрушился дождем из зубов, зеркала отражали тысячи версий ее смерти. Но посреди этого первобытного хаоса, построенного на любви людей к ужасам, девушка нашла единственную твердую точку. Себя. Свою память. Свой выбор.
Она вспомнила лицо матери, умершей от голода, но до последнего дня делившей краюху хлеба с соседской собакой. Вспомнила старую кухарку дворца, которая молилась за души врагов короля. Вспомнила саму себя, маленькую, читающую, пусть страшную, старую, но сказку о рыцаре, который отказался от меча-кладенца, потому что тот просил плату чужими жизнями.
— Ты ошибся, — прохрипела Вивиан в слепящую темноту, сплёвывая кровь, из прокушенной при его поцелуе, губы. Она поднялась на ноги, пошатываясь. Иллюзия канализации сменилась ледяной водой дворцового фонтана, но девушка уже не обращала на это внимания. — Ты думаешь, я люблю страшилки, потому что мне нравится боль. 
Она сделала шаг вперед, прямо сквозь фигуру гигантского паука, сотканную из криков замученных животных. Иллюзия распалась черным дымом.
— Мне нравится в них, когда герой дает отпор, сохранив честь. Даже если это последнее, что у него остается.
Призраки, запертые в ее теле, завыли от голода. Им нужна была сделка, нужен был грех, чтобы обрести полную власть. Вивиан выставила вперед руки, позволяя теням выплеснуться из трещин.
— Хотите служить? — крикнула она в клубящийся мрак коридора. — Служите. Защищайте дворец от "Черного Попугая". Выщипайте ему его перья-рожки с блестками!
Это была отчаянная, самоубийственная импровизация. Она не знала, подчинятся ли ей создания ада. Но иного выхода не было. Она направила всю, накопившуюся цивилизациями, панику и весь ужас человечества перед рожденным им созданиями, помыслами, ложью и предательством в эти черные разломы на своей коже, вкладывая в приказ единственное условие: сберечь дом.
Искаженные лица застыли. Призраки, жаждавшие вырваться наружу, обернулись на дворец. Их голод перекинулся на иллюзорную плоть, созданную "Попугаем". 
Первая волна ужаса — клаустрофобия, похороны заживо — схлопнулась, втянутая обратно в трещины на руках Вивиан. Стены коридора перестали дышать. Зубы с потолка превратились в обычную известковую побелку. Вернулось тяжелое, спокойное дыхание старого замка.
Девушка осталась стоять одна в пустом, гулком коридоре. Босая, в разорванном на плече платье. По ее рукам, шее и лицу змеились живые черные шрамы, изнутри которых вечно смотрела бездна. Женщины с такой меткой не выходят замуж за лодырей и не доживают до старости в служанках королевских особ. Она стала сосудом, который держит дверь в преисподнюю слегка приоткрытой.
Вивиан медленно подошла к ближайшему зеркалу в тяжелой раме. Оттуда на нее взглянуло собственное отражение — изможденное, красивыми причудливыми изломами седины в волосах, с глазами цвета штормового моря. И глубокими черными разломами, чуть светящимися, на лице и теле, из которых на стекле проступал иней.
Где-то высоко, под сводами купола, послышался знакомый сухой щелчок когтей по дереву.
На перила галереи второго этажа сел абсолютно черный попугай. Светильники мигнули и погасли, оставляя только сияние двух угольков-глаз.
Птица наклонила голову, рассматривая фрейлину внизу. Раздался тихий, издевательский смех, похожий на треск ломающегося льда.
Попугай переступил с лапы на лапу. Он пророкотал пугающим низким загробным голосом:
— Герои любят страдать, да? Что ж, посмотрим, какой "трэш", как вы это называете, получится из твоей бессонницы. И как долго он будет тебе нравится! Спокойной ночи, строптивая наивная смертная! До следующей полуночи. Помни - проекторы ада работают круглосуточно, а мое терпение бесконечно... Я дождусь! Ты будешь молить меня взять тебя среди них!
Вивиан... Смело и, даже чувствуя себя актрисой любительской постановки по бугагашке у костра (настолько все это... Вдруг осозналось ей нелепым, нестрашным), взяла, царапавшую и бьющую ее крыльями, птицу, упорно сопротивляющуюся тому, чтоб быть выброшенной обратно, в темноту ночи.
Незримо, как в ее голове был мужской шепчущий голос:
"Смелая. Притягательная, хоть и... Дурная. На земле. Пока что... Моя!.."
- Да пошел ты... К чертовой матери! - смело отмахнулась девушка, с грохотом закрыв окно и с достоинством отойдя к кровати (надо наконец, и поспать ж успеть!)
Он расправил крылья, поглотив остатки лунного света, и растворился в темноте, оскорбленно каркнув (видно, "чушь" про "мать" все ж... ой, как не нравилась "Черному Попугаю", не смотря ни на что :) ). 
Она поправила воротник, стерла сажу со щеки и, хромая на едва не отсеченную ужасом ногу, двинулась в сторону покоев принцессы: она устояла сегодня, но коллекция "чудес" "Черного Попугая" была вечной, а ее тело имело свойство кровоточить... 

#легенда 
Призраки в письменах

В эпоху Хэйан, когда столица еще называлась Хэйан-кё, а лунный свет считался единственным достойным свидетелем человеческих слабостей, каких только чудищ и созданий не пряталось, среди обличья людей да предметов, но, пожалуй, они были самыми невероятными из них. Тогда, как говаривали еще наши бабушки под засыпающий шелест сакуры, в северном квартале жила удивительной кротости и красоты девушка, чистых японских и аристократичных кровей, древнего знатного самурайского имени дочь, госпожа Юмеко. Пагоды ее замка были прочнее многих клятв, но золото семьи давно обратилось в пепел тщеславия. От нужды, постепенно все немногочисленные родичи ее покинули, ради поисков неразорившихся знаменитых супругов или друзей, только несколько старых слуг остались (да и те - жили по привычке, своей отстраненной службой, да молчаливыми беседами с ветром в саду камней), и сама Юмеко с ее молодым телохранителем по имени Каору.
Но юная госпожа, казалось, вовсе не горевала, ведь, чтя традиции своей страны, избрала честный и достойный способ заработка - вырезая из шелка прекрасные веера с зонтиками, с журавлями и красным закатом, передавая их на продажу. Каждый Новый год она передавала большую часть доходов монастырю или приюту. Да и приблудившиеся лисята были в ее руках ласковыми щенятами, девушка их укрывала от браконьеров.
Но, как ни грустно, даже о такой благочестивой девушке шептались, ставя в упрек или насмешку все ее невинные странности - имела она слабость к трем вещам: сочинительству, белому цвету и пышной старомодной прическе. Она никогда не покидала пределов усадьбы. На людях — она всегда появлялась в глухом белом шелковом косодэ без единого узора. По кому так долго носила траур Юмеко, не знавшая потерь ни отца, ни мужа с братом? - Загадка! Черные длинные волосы были так безупречно всегда уложены в сложнейшую конструкцию суберагину, что все думали на парик. Никто и никогда не видел, как рассыпаются пряди по плечам прелестницы, даже при купании или во сне!
Чудные или жуткие, лиричные или задумчивые, были они ключом к мирам, что разворачивались в танка и романах такой пронзительной красоты, что столичные антологии вырывали их друг у друга из рук. Издатели платили золотом, знатные дамы копировали стихи на свитки для стен своих спален, но никто не знал лица автора. 
Каору приставили к ней незадолго до оскуднения средств и голосов семьи. Он подавал тушечницу, затачивал кисти из волчьего волоса и выносил корзины с исписанной бумагой молча, никогда стараясь не подсматривать даже наброска. Сначала он изнывал от странной ревности наблюдателя-юноши, что на расстоянии вынужден был делить тихий изгиб ее шеи над воротником с ослепительными мужами, оживающими на страницах ее придумок и совершавшими безупречные подвиги чести и любви для нее (через подобранные иные имена :) ). Но однажды он не стерпел и, собирая рассыпавшиеся листы черновика, прочел строку: «Туман опять стережет влюбленной паутиной, беспечно играющую лучами на ее струнах, луну». Его сердце пропустило удар. С тех пор он влюбился не в просто в женщину под белым шелком, а и в ее письмена. Он воровал отвергнутые черновики, прятал их за пазухой и перечитывал в холодной каморке для слуг, дрожа от восторга перед тем, как тоненькие бледные ее пальчики препарировали каждый иероглиф журчания ручья или слезы соловья. Он понимал: между ним и ею стоит не только сословная пропасть, но и сама непостижимость. - она смотрела только внутрь тайн миров мечты и воспоминания (сквозь себя).
Чтобы быть ближе к ней, Каору начал писать сам, как бы нечаянно оставляя листы. Не имея таланта сплетать метафоры, он решил подарить ей через литературу единственное, что у него было — душу. Он создавал повести о молодом ронине по имени Рэндзи, который скитается по провинциям эпохи Сэнгоку. Каору вложил в этого героя всю свою невысказанную страсть и физическую боль. Рэндзи получился живым настолько, что пугался собственного отражения в лужах. Юмеко, чистосердечно подписывая "анонимом", эти истории сохраняла и передавала миру
Они имели оглушительный успех. Читатели, осыпая дождем наград пороги ее замка, требовали больше, разных сюжетов, их продолжений, предысторий, уточнений - они хотели видеть Рэндзи везде и во всем: в осадах замков, в чайных домах Киото, в лесу колдунов. Бедный Каору, думая, что девушка (его мечты и хозяйка в одном лице) просто ценит его труд, потому поддерживает, и потому неутомимо, с взволнованной радостью, все старался описать каждый оттенок желаемого, но и чувствуя, как история, вынужденная лететь на приделанных крыльях, пусть и роскошных перьев, становится ускользающей навязчивой ленточкой без конца - волочится, а не дается вся, высасывает его силы. Каждое утро он словно становился чуть прозрачнее, чуть тише. К концу третьего года он будто едва ль не превратился в «куклу, что вырезали письмена» — тело, которое могло переставлять ноги, кивать на приказы и бдить за своим долгом, держать палочки для еды, но чья внутренняя сущность полностью переселилась на страницы рукописей. 
Там разворачивалась трагедия. Писательница внутри романа — юная принцесса, которой служил Рэндзи — внезапно поняла, что не может жить без своего меченосца. Приключения начали иссякать, жанры (от квайдана с жуткими демонами ледяных подземелий до дневников эротических сновидений) становились уже какими-то невдохновленными (со стороны), отчего - сухими и скорыми на язык, и, как следствие, приносили все меньше оваций и денег читающей публике. А юный ронин ощутил вдруг с этим такую убийственную пустоту, что решился на дерзость. Он признался хозяйке в чувствах самым... Осязаемым и жарким способом. Сцена близости... литературного героя с писательницей, породившего его, была самым странным, скандальным, самым ярким и прописанным, почти физически реальным, желанным и самым продаваемым эпизодом во всем существовании Рэндзи и литературы вообще: описание того, как суровый воин долго и томно чуть касается губами обнаженного края ключицы девушки, управляя ее рассудком и этим двигая ее рукой с письменами (что и фиксировали этот акт), как капли чернил впиваются в ее бедро в богатом красном кимоно, расшитом серебрянной вязью, в форме глаза ронина,.. Публика взревела от восторга от затаенной в этой сценке откровенности (во всех смыслах). А затем, оробев от случившегося и не в силах спрятаться от воспоминания об этом, за новыми байками пьяных ниндзя в отставке при встрече Рэндзи с ними, писательница-персонаж прописала своему герою... смерть от неотвязности этого постыдного невозможного желания. На страницах пролилось сакэ, блеснуло лезвие, и Рэндзи совершил харакири, оставив на стихотворение об осеннем дожде, вытирающем его слезу о принцессе. 
— Как б ни было грустно мотыльку первого снега укрывать потом осознание произошедшего крылом, — вывела она последним усилием пера. — Любовь ронина заканчивается сталью. 
И, как-то раз, и... Юмеко купила именно ту книгу с шокирующими проникновенностями, что автора, что героя, случайно, привлеченная скандальной славой. Она начала читать, ожидая найти ширпотребские вирши для скучающих домохозяек-простолюдинок. Но чем дальше она продвигалась по сюжету, тем сильнее менялось ее дыхание. Она узнала руку. Узнала ритм падений, синтаксис отчаяния. Она поняла, что герой любит своего создателя, а через этот твист... И тогда ее истонченная, стеснительная муза, привыкшая питаться лишь вызовом самой себе, впервые испытала трепет от силы слова и вложенного в него чувства. Какая изысканная, хоть и противоестественная форма обожания! И... Содрогнулась - Использовать живого человека как чернила, украсть своим воображением то, что тебе никогда не может принадлежать, ради своей славы, а затем прикрыться смертью, просто потому, что не смог справиться с преступным влечением?! Неслыханая дерзость, воспевай ее потом хоть потомки до нескончания веков! 
Под Новый год, когда снег лег на крыши Хэйан-кё тяжелой влажной периной, все обдумав, девушка решила написать ответ тайному писателю. Историю-противовес. Повесть о духе ронина, который после смерти тоскует... Не по, убившей его, писательнице, а по тому, каким он был до того момента, когда дерзновенно решил приподнять занавес слов своей судьбы, чтоб быть ближе к ней; по тому, сколько приключений и подвигов он обесценил и перевернул с ног на голову, сделав их далекими и будто чужими своими поступками. Все бродит по дорогам Явы, пытаясь собрать его душу обратно из лепестков крови. Она назвала это "Кайданом героя, заточенного в свою историю".
Она трудилась всю ночь. Фонарь-чочин почти догорел, фитиль плавился в собственном масле. За окном кричали первые петухи наступающего года. Юмеко поспешно поправила тяжелый парик, кутаясь плотнее в белый шелк — пальцы замерзли, и жест вышел нервным, суетливым. Ей казалось, что за плечом кто-то дышит.
Внезапно тушечница опустела. Новая строка появилась на чистом листе дорогой бумаги сама собой. Чернила были густыми, темно-багровыми, словно впитавшими человеческое тепло. Почерк принадлежал не изящной руке аристократки, а твердой, уставшей руке мужчины.
«Ты носишь белое не по мне? Не по нам?» — гласила надпись. И ниже, тяжелым, рваным выдохом: — "Печально".
Акико замерла. Ее кисть зависла над бумагой. Она медленно обернулась. Никого. Только тени от сквозняка колышут бамбуковые шторы.
С тех пор каждую ночь самопишущийся рассказ возвращался с новыми деталями. Багровые строки заполняли свитки, которые она даже не разматывала. Призрак невидимого ронина вел с ней диалог через текст. Он упрекал ее в холодности, спрашивал, почему она скрывает волосы под пышной укладкой, зачем запирает себя в цвете погребальных одежд. Он описывал свои страдания в загробном мире, где нет ничего, кроме бесконечного ожидания новой главы.
Девушка пыталась сопротивляться. Она сжигала свитки в жаровне, но пепел складывался на полу в новые иероглифы. Она приказывала Каору покупать бумагу другого сорта, но дух презирал материал и писал прямо на лакированном дереве раздвижных дверей. Текст душил ее. Он вторгался в ее собственные поэмы, превращая тихую грусть по луне в истеричный, требовательный крик любовника.
Однажды ночью, когда лето заливалось шопотанием пляшущих редких облачками, Юмеко сломалась. Страх перед призраком героя уступил место яростному любопытству о творце. Она взяла самую тонкую кисть, обмакнула ее в свежую тушь и написала признание поверх очередного багрового вопроса:
«Я ношу белое, скорее, по тому, как принцесса больше не держать нить твоих странствований. Это мне шепнул мой рот на затылке».
Кисть дрогнула. Девушка отложила ее и подняла руки к затылку, к основанию тяжелого парика. Там, под многослойным каркасом из волос, дерева и проволоки, куда веками не проникал воздух, действительно скрывалось оно. Второй рот. Уродливая деталь ее рождения, которую семья выкупила у молчания монахов ценой золота и обещания им белого траура дочери как залога. Маленькая, плотно сомкнутая прорезь на бледной коже. Он никогда не говорил голосом, не просил пищи. Но сейчас, под воздействием написанного, кожа натянулась, и рот болезненно приоткрылся, втягивая холодный ночной воздух.
Дух на страницах замер. Багровые чернила перестали сочиться. Наступила абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно лишь потрескивание масла в лампе.
Юмико долго сидела неподвижно, глядя на свой раскрытый секрет. Она ожидала ужаса, смеха или нового витка речей ронина. Но страница оставалась пустой. 
Молодая госпожа посмотрела на свои белые рукава, на черный столбик засохшей туши, на скрытый затылок, Каору, как ей показалось, забеспокоенно шевельнулся в кратком тревожном сне. Неужели она угадала тогда и то - он, через Рэндзи пытался сказать ей о своей безнадежной любви, а убил героя, чтоб защитить от ее пыла ее честь "писательницы"?.. Рот на ее шее снова закрылся, успокоившись от осознания этого. Девушка перевела взгляд на стопку чистых листов слева. Справа лежал законченный кайдан о страдающем ронине. 
Призрак больше не писал. Он прочитал правду. И теперь губы мертвеца на бумаге зашиты самой сутью вещей: нельзя грустить по тому, кто управляет твоим существованием. Романтик умирает там, где начинается выкапывание старых марионеток ради проформы. 
Юмеко задумчиво смотрела в ровные ряды своих прошлых сочинений, разложенных на татами. Она искала ответ в старых строфах, но находила лишь безупречную форму. Та девушка, что писала о влюбленности тумана в луну, умерла вместе с признанием о лишнем рте. Теперь она знала вкус страха, стыда и власти над чужой душой. Она понимала чувства телохранителя, укравшего ее черновики, настоящего автора романа о чудном юноше, неосознавшего границы своей потерянности... в самом себе. 
Но готовых слов... Так и не было. Что страшнее этого? Разве что вечно носить маску белого цвета и идеального парика, питаясь красотой собственного мифа, а потом снять их и стать обычным человеком с физическим изъяном, навсегда потеряв право на элегическую отстраненность? Или нечто еще? Когда утерян след — той, прежней, недосягаемой музы?
За стенами усадьбы пел первый хор монахинь, встречающих рассвет Нового года. Чадящий фонарь вспыхнул в последний раз и погас, погрузив комнату в серый полумрак зимнего утра. Бумага терпеливо ждала первого мазка, но кисть госпожи Юмико осталась лежать на подставке. Снежный свет заливал белый шелк ее кимоно, делая фигуру почти прозрачной, готовой вот-вот раствориться в письменах, сотканных из призраков.

Откровение в отражении
+18
#байка
(С признательностью *Тоха Ха, Слава Ветер и Наки Кинг)

Один парень... (возможно, даже тот, что сейчас читает эту байку)... приходит к своему зеркалу каждое утро, чтобы проверить, не осунулось ли лицо после ночи, почистить зубы, возможно, еще побриться, все это - с телефоном в руке, как это сейчас часто бывает. Но он лишь однажды заметил, как... У его отражения экран смартфона сиял, хотя оригинал выключил его. Большой палец копии механически свайпнул сам собой ленту (настоящий парень, затаив дыхание, наблюдал): горящий автомобиль, рекламный ролик кроссовок, чей-то идеальный завтрак, политический скандал. Отражение зевнуло.
За гранью стекла зеркала, из гнезда для зарядки в этот миг медленно, высунулась первая антенна — мутная, призрачная, похожая на сгусток застывшего сигаретного дыма. Она пульсировала в такт вибрации смартфона. Вторая полезла прямо из глазка фронтальной камеры, раздвигая радужку его отражения холодным стеклянным жалом. Они потянулись, словно змеи, к глазам двойника наблюдавшего, словно обнюхивая, а затем впились в них. 
Началась закачка. Отражение ничего не почувствовало и не заметило, оно не видело их, увлеченно погружаясь в бесконечные лабиринты открытых соцсетей, лент новостей, игр, сериалов и от этого... Сами собой в рот ему попадали полупрозрачные капсулы. Они глотались незаметно, быстро, без вкуса и объема, без меры.
Вместе с очередной порцией новостного шума проскользнула таблетка жадности: ее прозрачную оболочку заполнял золотой порошок, в котором извивались слепленные из пара белые ленточные черви. Следом пошла похоть — гладкий шар, похожий на трюфель, начиненный мелким жемчугом из замаскированного под шоколад яда; он таял на языке отражения, оставляя химический ожог. Гнев провалился в горло колючим комком — россыпью мелких-мелких осколков стекла и ржавого железа, которые царапали пищевод при каждом вдохе. Зависть стекала по подбородку черной, тягучей вязью с кровавым оттенком, разъедающей кожу вокруг губ. Тщеславие рассыпалось хаотичным коллажем: измельченные абсурдные кусочки чужих слов и картинок перемешались в горле в бессмысленную кашу. Гордость встала поперек гортани крошечными пластинками кривых зеркал, искажая кадык. А уныние просто заполнило оставшиеся пустоты серой солью с дождевой грязной воды, оседая тяжелым пеплом на дне желудка.
Наглотавшись, отражение замерло. Его глаза выцвели до матового стекла. Суставы щелкнули, вставая в пазы. Пальцы разжались, роняя смартфон на ковер с глухим стуком, который тут же поглотила ватная тишина. Теперь это был неподвижный манекен, глянцевая марионетка. Ее губы дрогнули и начали транслировать заглоченное: манекен произнес рекламный слоган кроссовок, потом скопировал истеричный смех актрисы из сериала, затем его плечи дернулись, имитируя жест политика со скандального фото. Он жил чужой жизнью, переваривал слепки средоточия пороков, выдавая их наружу ровным синтетическим голосом.
Парень смотрел на это, не смея и дыхнуть, пока кончик антенны все еще торчал из невидимого порта в глазу манекена. И вдруг она резко дернулась. Отражение потеряло равновесие. Вместо того чтобы упасть вперед, на парня, оно сделало шаг назад. Прямо в зеркало. 
Стекло пошло волнами, принимая его. Манекен ступил в собственную грудь, та расступилась, открывая уходящую вглубь бесконечную перспективу преломлений. Там, в холодной глубине зазеркалья, стояли тысячи других таких же пластиковых фигур. Увидев новоприбывшего, они синхронно повернули свои мертвые головы. Манекен побежал прочь от переднего стекла, растворяясь в этом коридоре копий, множась и ускоряясь, пока самый дальний силуэт не споткнулся о край рамы. Зазеркальный мир сложился гармошкой, брызнув внутрь комнаты ливнем битого стекла. 
Парень не мог больше на это смотреть, отбросив телефон и отпрыгнул от туалетного столика, тяжело дыша. Сердце билось где-то в горле. Нужно было закрыть окно, вдохнуть уличного воздуха, проветрить страшные картины, забыть. Он бросился к окну, выходящему на оживленный проспект, и рванул пластиковую раму на себя.
За стеклом была абсолютная пустота. Не туман, не ночь, не снег — именно отсутствие всего. Серая, плотная, поглощающая любой звук стена. Ни гула машин, ни ветра, ни далекой сирены скорой. Только тишина. Такая же тяжелая, ватная и оглушающая, какая стояла в комнате мгновение назад. Такие же, какие были перед тем, как его отражение приняло первую таблетку из золотого порошка с червями. А потом - когда закончило принимать их все...

#сценка
Битва живота

(Действующие лица:
Тор — бог грома, уверен, что все проблемы решаются... ударом молота и кружкой эля.
Локи — трикстер, носит на голове рогатый шлем-корону, который... славится самовлюбленностью.
Мьёльнир — молот Тора. Немногословный, но тяжелый
Один — Всеотец. Зашел в то же место, ведь... в Асгарде опять отключили вай-фай.
Инфаркт — случайное камео :)
(Место сценки представляет собой интерьер корейского филиала ресторана «Кухня Суртра». На столе горит кастрюля с огнем))

Тор: (стучит кулаком по столу так, что подпрыгивает кимчи, еще булькающее пузырьками размером с Землю и покрывающее все таким туманом пара, что вытяжка сломалась) Спорим, Локи! Я могу съесть больше огня, чем ты! Мой желудок закалён молниями!
Локи: Огня? Брат мой, гром тебе слух отбил, ты слышишь себя? Что ты там можешь съесть - угольки из костра?.. А вот я поглощу Суть Пламени! Я искусснее всех в Асгарде в привороте Магии Огня! Но для прeлюдии этого танго с огоньком... Закажу всё меню категории «Вулканический Трындец».
Тор: Э, ты мухлюешь! ТЫ...- Любитель полапать ту мидгардскую чернобровую беловолоску! Мне - два ведра соуса кочхуджан, суп, в котором плавится титан, пулькоги, маринованное в напалме, и салат из призрачного перца! Пусть Хельхейм содрогнется от моего жаркого уплетания! Официант! 
Официант: У нас это называется самгёпсаль и юккэджан… И фирменное принести?
Тор: Два! Одно - мне на один зуб, другое - в качестве подарка из жалости проигравшему - вон этой наглой рыжей накрашенной мосе!
(Начинается пир. Тор заглатывает стейк, на котором еще искрятся огненные угольки, прямо с раскаленной сковороды, не жуя.)
Тор: Ха! Слабо! Это даже не хабанеро, это жалкий болгарский перчик! Давай острее!
Локи: (хитро щурится, аккуратно чуть лизнув маринованный чили, поглядывая на свой шлем) Погоди, брат. Прежде чем ты сожжешь себе вкусовые рецепторы до самого Муспельхейма, ответь: почему твой Мьёльнир никогда не ржавеет?
Тор: Потому что он крутой!.. А-ну, стоять! Уйми свои рога, Локи! Шлем - фу! А ты че ухмыляешься?! Дрессируй свою чертовщину сам! Защищай честь Всеотца!
(Локи театрально падает на пол и начинает бороться со своим собственным шлемом-короной, которым он только что потыкал в молот Тора. Шлем бьет его рогами.)
Шлем (в руках Локи): Дзынь-дзынь!
Локи: Предатель! Как ты мог забрызгать все нам салатом с 888 сортами чеснока?!
Тор (тоже бьет несчастную корону кружкой и молотом, пританцовывая с набитыми до отказа щеками (он давится с аппетитом чипсами с хреном): Получай, изменник! За Одина! За правильную смесь аджики с горчицей! Брат, держи его, я прикрою деморализацией.
(Тор вскакивает, хватает стул и начинает усердно и долго мутузить им пустое место, возле Локи, который продолжает душить мило и смешно собственный головной убор. Пока Тор увлеченно проводит рестлинг-бросок психологической атаки...Шлема! Локи незаметно выливает концентрат соуса призрачного перца в кружку брата вместо пива.)
Локи: Сдавайся, рогатая дрянь (ты - лишь мой головной убор)! Что ты возомнила о себе!?
Тор: (запыхавшись, возвращается за стол) Фух. Победил. Где мое пиво? Этот бой пробудил во мне жажду, достойную девяти миров.
(Тор залпом осушает огромную кружку. В ресторане гаснет свет. Из ушей Тора валит пар. Его лицо становится цвета вареного рака, решившего стать помидором.)
Тор: (хрипло) Ы-ы-ы… Боржомиии!!! Во имя Фарбаути…
Локи (хихикая одной бровью): Вот она, истинная мощь етунов! Закусывай, Торчик, закусывай! (может, вассаби?)
Тор: (хватается за сердце, глаза закатываются) Нет… Локи… Я должен сказать… Жри сам все это это палево… 
Локи: Что-что, брат? Просишь позвать папеньку?
Тор: (окосело обнимает Мьёльнир, лежащий на соседнем стуле) Уйди... Я не все сказал! Мьёльнир… Мой верный, тяжелый друг… Прости меня. Я был плохим хозяином. Я оставлял тебя под дождем молний. Я бил тобой йотунов по морде, хотя мы оба знаем — ты внутри очень ранимый… Я люблю тебя. Не как оружие. И даже больше, чем брата!.. Выходи за меня! У твоего основания такая крепкая рукоятка...
(Мьёльнир молча поблескивает сталью. Тор гладит рукоятку молота.)
Локи: Ну вот. Перец сжег ему последние две извилины. Теперь у радужного моста увели последнюю сторожевую жучку.
(Дверь ресторана распахивается от удара молнии. На пороге стоит Один. Он держит в руке копье Гунгнир, а второй рукой держится за смартфон. Он видит картину: Тор целуется с молотом, Локи вращает огненные кастрюли на кончиках рогов шлема одним пальцем)
Один: Дети… Ой, А я тут просто посидеть "Вконтакте" зашел, а... Вы ? же обещали… Просто мирный ужин… что?Ч Т О ОО?!
(Глаз Одина сначала нерво дергается. Рот его безмолвно материт на древнеодинском тишину неловкой паузы конфуза. Копье выпадает из рук. Затем - Раздается звук падающего тела, похожий на удар Фенрира по Ёрмунганду во время падения в момент догонялок со Слейпниром.)
Тор: (вытирая слезы рукояткой молота) Папа обиделся, что мы не лайкнули твое селфи с Перчаткой Вечности? Пойду утешу.
(Тор делает шаг к Всеотцу, спотыкается о собственную ногу и падает лицом прямо в тлеющие угли жаровни.)
Локи: (подходит к телу Одина, щупает пульс) Так. "Вороньий глаз" не реагирует. Неслыханный во всех мирах уровень обалдевания происходящим. 
(Локи достает телефон, набирает номер.)
Локи: Алло, Вальхалла? Интернет уже верн..ээээ То есть, Да! бронирование на одного. ФИО? Один Всеотец. - Случайное Камео инфаркта. Причина? Увидел пьяного сына, объясняющегося в любви к Мьёльниру. Да, я дрался за его честь, так что уровень палаты - "все включено" за мой счёт. Только фикусы в покоях полейте, он без них жить не может. 
(Локи поворачивается к зрителям, поправляет дымящийся рогатый шлем и заговорщически подмигивает.)
Локи: Главное в нашем Асгарде — вовремя отвлечь дурака. Особенно если этот дурак умеет вызывать грозу. Всем приятного аппетита, кстати, ваш суп уже остыл. И да, чаевые бужу отдавать комплиментами, я-то ел... всего, но лишь по чуть-чуть!

(Занавес медленно опускается под пререкания Локи с официантом и обнимашки с молотом уснувшего пьяного Тора.)
___


#посвящение
Шепот дневников... Снейпа

14 сентября. 2:17 ночи. Кабинет Зельеварения.

Мерзость дня сегодняшнего не поддается описанию, но я попытаюсь, пока котел с костеростом остывает, а Малфой-младший оттирает со стен последствия своего «экспериментального» противоядия (старательный мальчик, подстегиваемый моими оскорблениями (чтоб не зазнавался, но он, думаю, знает, что - это любя :) обещал, что оно заставит Поттера покрыться перьями; Драко солгал — оно заставляет покрываться слизью даже каменную кладку). 
В Хогвартсе завелся... Саламандер. 
Официально он числится приглашенным специалистом по уходу за магическими тварями и ведет факультатив для тех идиотов, которые курс сюсюканья со всякими уродцами с его чемодана ставят выше моих авторских приворотных зелий. Неофициально — это ходячая экологическая катастрофа в помятом твидовом пиджаке. Он улыбается. Мерлина ради, он постоянно улыбается, кажется! У него на лице столько же неглубоких морщин, сколько у меня эликсиров в личной лаборатории, но все они исключительно веселые. Кстати, вкупе с его идиотской привычкой вечно употреблять омолаживающее средство, каждое упоминание о нем в мыслях детей наводит ликования, а о моих уроках - о яде (ха, взаимно, маленькие мерзавчики!)... Это пугает до дрожи в коленях. Когда он смотрит на тебя своими влажными глазами счастливой всем на свете собаки и говорит своим сахариновым голосом: «Северус, какой чудесный оттенок черного у Вашей мантии!», хочется проверить палочку на наличие темных проклятий. 
Я написал жалобу директору. Третью за сегодня (без них мой каждый день считаю прожитым зря). 
«Уважаемый Альбус. Довожу до Вашего сведения, что мистер Артемис Саламандер представляет угрозу санитарно-эпидемиологического характера. Сегодня его нюхлер забрался ко мне в шкаф с редкими ингредиентами и сожрал сушеные глаза ящериц. Он лишь похлопал зверя по холке и пролепетал: "Бинки просто любит блестящее, не ругайте его". Бинки?! У чудовища с зубами, способными перекусить стальную цепь, имя как у домашней болонки? Я требую конфисковать инвентарь этого блаженного...»
Дамблдор прислал ответную записку, привязанную к лапе феникса. Записка пахла карамелью.
«Северус, мальчик мой. Бинки, говорит Саламандер, передает тебе привет и очень извиняется за глаза ящериц. Артемис просто хотел преподнести сюрприз ученикам на открытом уроке. Он оставил тебе взамен пуговицу от штанов Горация Слагхорна. Разве это не чудо дружбы?»
Чудо будет, когда они все подавятся одной пуговицей на троих.

15 сентября. Полдень. Астрономическая башня.

Малфой справился. То есть, облажался так, как умеют только чистокровные аристократы с раздутым эго.
Я спустился на факультатив Саламандера под предлогом проверки уровня испарений из подвала. Занятие проходило прямо во дворе. Двадцать студентов, включая Грейнджер (сидит она ближе всех к этому недоразумению с челкой на один глаз и с веснушками), расположились на траве полукругом. В центре царил этот недоделанный денди. На его коленях спал соплохвост. 
— А теперь, дети, — проворковал этот сумасшедший, почесывая бронированное пузо гигантского насекомого, которое могло бы одним щелчком клешни обезглавить гиппогрифа, — давайте познакомимся с Мистером Пыхом. Мистер Пых сегодня немного стесняется, видите, как он светится нежно-лиловым? Это цвет смущения. Кто хочет его погладить?
Лес рук. Лес полных энтузиазма придурков.
И тут моя гордость, мое безупречное творение педагогической дедовщины — Драко Малфой — вышел вперед.
— Профессор Саламандер, — начал он самым ядовитым своим тоном. — Мой отец пожертвовал нашей школе галеоны не для того, чтобы мы гладили радиоактивных садовых слизней. 
Соплохвост повернул голову. Его фасеточные глаза уставились на Драко.
— Ой, — сказал Саламандер совершенно безмятежно. — Кажется, мистер Пых считает, что Вы ему угрожаете. У них очень тонкая душевная организация. 
Тонкая душевная организация плюнула струей кипящего жира.
К чести Малфоя, он бежал быстрее, чем визжит первокурсник. Жир попал точно в его фирменную платиновую челку. Теперь волосы Драко стоят дыбом, намертво зафиксированные застывшим салом, и слегка дымятся. Выглядит как статуя ангела, пораженного молнией.
Я покрылся пятнами.
— Минус двадцать баллов со всех факультетов, кроме Слизерина, — прохрипел я, глядя на Ньюта. — За порчу школьного имущества. И еще десять — за то, что Ваш... Пых чуть не сварил моего лучшего студента заживо.
Саламандер поднял на меня свои невыносимо добрые глаза. В них плясали чертики.
— О, Северус, не будьте таким букой. Мальчик сам подошел. Мистер Пых просто защищал свои границы. Кстати, состав этого секрета великолепно подойдет для смазки движущихся лестниц. Они перестанут скрипеть!
Он смотрел на меня, ожидая одобрения. Я молча развернулся и ушел, чувствуя спиной его ласковую, всепрощающую ухмылку.

18 сентября. Кабинет зельеварения.

Грейнджер пропустила мою контрольную по теме «Заговоренная вода и отвары с присушкой». Явилась вся в синяках, счастливая, пахнущая болотной тиной и восторгом. 
— Где Вы были, мисс Всезнайка? — прошипел я, нависая над ней. — Решили, что разводить гигантских тритонов интереснее, чем изучать свойства цыганских колдовских жидкостей?
— Профессор Снейп, там был детеныш рунеспура! — выпалила она. — У него лапки красивые, складываются в древние руны, если его напугать! Профессор Саламандер сказал, что это величайшее открытие в криптозоологии за последние сто лет!
— Профессор Саламандер скажет, что пикси — это отличная альтернатива почтовым совам, если одна такая тварь выклюет ему глаз, — процедил я. — Десять очков с Гриффиндора за прогул. И отработку у меня в личном кабинете. Будете месяц чистить котлы и расставлять образцы.
Она фыркнула и ушла. Но перед этим обернулась:
— А Вы знаете, профессор, он и про вас говорил. Сказал, что ваше Многосущное зелье имеет идеальную текстуру. Как жидкий бархат. 
Я захлебнулся воздухом.
Жидкий бархат!!! Этот клоун-нянька всяких вшивых монстров... Этот ходячий зоопарк посмел оценить мою работу. Положительно. 
Я схватил пергамент.
«Альбус. Саламандер развращает учеников. Грейнджер забросила учебу ради копания в грязи. Сегодня он выпустил в теплицы Спраут лунную жабу. Она размножается делением от любого громкого звука. К утру Помона будет погребена под квакающим ковром. Если ты не уволишь его, я буду из принципа срывать его каждый факультатив или... уволюсь сам».

20 сентября. Совместный урок. Катастрофа.

После этой записки,.. как вы думаете, что?Дамблор решил, что нам нужно срочно и покрепче «подружиться». Для обмена опытом. Он столкнул нас лбами на сдвоенном уроке: седьмой курс, тема «Зелья повышенной агрессивности с использованием компонентов редких тварей».
— Итак, — начал я, наслаждаясь запахом формалина и страха. — Сегодня мы варим Костерост экстра-силы. Температура кипения — критична. Шаг влево, шаг вправо — и ваши кости будут расти сквозь кожу всю оставшуюся жизнь.
Ньют стоял рядом, лучезарный, как витрина кондитерской.
— А можно добавить щепотку пыльцы докси? — пропел он, заглядывая в мой котел через плечо. От него пахло сеном и молоком. — Видите ли, Северус, кальций усваивается лучше, если нервная система предварительно подверглась легкому, щекочущему стрессу. Докси создают идеальный фон для регенерации!
Студенты замерли. Я медленно повернул голову. Мое лицо, полагаю, напоминало маску дементора после тяжелого рабочего дня.
— Вы предлагаете, — произнес я мертвым шепотом, — бросить паразитических насекомых в мой идеально сбалансированный рецепт?
— Всего одну щепотку! — просиял он. — Для науки! Давайте, ну же! Вместе! Раз, два...
Он сыпанул пыльцу.
Котел взорвался. Не огнем — нет. Из него ударил гейстер густой, переливающейся всеми цветами радуги жижи. Она была теплой, липкой и пахла клубникой.
Она окатила нас с головы до ног.
Мы стояли посреди класса, покрытые радужным сиропом. Студенты рыдали от хохота. Даже Крэбб с Гойлом, обычно непрошибаемые, катались по полу.
Ньют слизнул каплю с губы.
— Ммм, — протянул он. — Клубника. И нотки жженых волос. Очень изысканно, Северус. Напоминает конфеты Берти Боттс.
Я посмотрел на свою руку. Радужная слизь стекала с моих пальцев. Моя лучшая черная рубашка стала похожа на наряд ярмарочного шута.
Я открыл рот, чтобы испепелить его на месте. Но он вдруг перестал улыбаться. Он наклонился совсем близко, стер большим пальцем радужную каплю с моей скулы и тихо, абсолютно серьезно сказал:
— Ваше зелье действительно было идеальным. До того, как я его испортил. Простите. Я увлекся. Ваша репутация ледяной мегеры мужского пола вполне заслуженна, кстати. Она защищает Вас от людей куда эффективнее, чем щитовые чары.
Смех в классе стих. Стало слышно, как булькает зелье в соседнем котле. А потом взрыв хохота удвоился.
Ярость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив звенящую пустоту. Мы стояли в сантиметре друг от друга, липкие, воняющие клубникой, и смотрели глаза в глаза. Впервые за все время — без сарказма с моей стороны и без сахарного сиропа с его.
— Завтра в восемь утра, — выдавил я, стараясь вернуть голосу привычную язвительность, но получилось как-то глухо. — Фрико Саломерзень! Вы будете отмывать мой кабинет. Без магии. Зубными щетками. Или я Вас придушу ими!
Ньют моргнул. И снова расплылся в своей убийственной улыбке.
— Только если потом Вы научите меня варить тот антидот, который превращает бородавки в бабочек. У Бинки скоро линька, хочу украсить его панцирь.

21 сентября. 23:00. Кабинет директора.
Я положил на стол Дамблдора стопку пергаментов высотой с Хогвардс. Все мои жалобы за последний месяц. 
— Что это? — спросил он, снимая очки-половинки.
— Заявление о признании профессора Саламандера негодным к преподавательской деятельности, — процедил я. — И рапорт о списании двух дюжин зубных щеток. Он их сгрыз руками своего очередного чучела. Говорит, "помогает думать любимцу". 
— Северус...
— И еще, — перебил я, чувствуя, как горят уши под взглядом старого манипулятора. — Передайте Грейнджер, что ее отработка отменяется. Пусть идет тискать своих рунепсуров. Но если завтра на моем столе не будет эссе на три фута о побочных эффектах пыльцы докси при взаимодействии с кальцием дракона, я скормлю ее этому вашему любителю блестящего и... гриффиндорок (не надо смотреть так, словно и вы делаете вид, что ничего не знаете, слыхал я про вашего Артемиса и его "лучшую студентку" всякое).
Я развернулся, чтобы уйти.
— Северус, — окликнул меня Дамблдор. — Почему тогда... ты его прикрывал все эти годы? Жалобы жалобами, но всякий раз, когда Министерство хотело закрыть его исследования или арестовать за контрабанду карт мест обитания взрывопотама, именно твои экспертные заключения спасали ему карьеру.
Я остановился в дверях. Тень капюшона скрыла мое лицо.
— Потому что мир для меня делится на две категории людей, Альбус. Те, кто умеет варить идеальное Многосущное зелье, и те, кто способен назвать соплохвоста «мистером Пыхом» и выжить. Саламандер делает этот прогнивший замок невыносимым. Он раздражает меня до потери пульса. Этого достаточно, чтобы считать его... другом. Проваливайте.

Постскриптум. 22 сентября. Утро.

На моем рабочем столе лежит свежий пергамент. Почерк округлый, детский, невероятно позитивный.
«Дорогой Северус! Спасибо за вечер с щетками. Это было почти так же весело, как купание мантикоры. Я нашел кое-что интересное в подземельях, пока искал слив для раковины. Оно живет в старой цистерне. Светится синим, мурлычет на парселтанге и отказывается выходить. Назвал ее Миссис Плюх. Она немного мнительна, ведь сторожит укладку яиц, предупреждаю. Не могли бы Вы одолжить мне пару литров свежей крови единорога? Мисссис Плюх выглядит голодной, а Вы единственный, кого она пока не попыталась съесть. Целую, Ваш Н.»
Оно живое. Под моим кабинетом живет нечто, говорящее на змеином языке, питающееся кровью единорогов, и единственное существо во всем замке, которое пытается меня убить, но сдерживается из вежливости. И с выводком еще!
Я плеснул себе Огденского. Старого урожая.
Придется идти в Запретный лес. Единорогов жалко. Миссис Плюх и ненаглядных ее деточек — почему-то нет. Возможно, потому что впервые за долгие годы моему ледяному спокойствию угрожает угроза, которая нравится мне самому.
А еще сильнее меня беспокоит вопрос: откуда Саламандер знает парселтанг и сможем ли мы это обсудить (несмотря на мои противоречия по отношению к нему) в будущем за чашкой чая?

#версия
Идея - by Ed Collet  
Паломничество в Страну "Мельмонт" Оскара Уальда (Автобиографический Секретный утерянный этюд 

Глава I. О скуке, шелке и звоне невидимых цепей

Я, тот, кого вы можете читать :) под именем - Себастьян Мельмонт, всегда полагал, что величайшая трагедия современности — это не нищета духа, а отсутствие достойного стиля. Бедность можно скрыть за веером из страусиных перьев, но дурной вкус выдает джентльмена с головой, как дешевая позолота на дверном молотке. Мой дом в Челси был моим манифестом: черные дубовые панели, бархат цвета запекшейся крови, павлиньи перья в севрских вазах. Я жил внутри собственной метафоры, ибо жизнь без эстетики — всего лишь физиология, недостойная пера художника.
В тот вторник я диктовал своему молчаливому секретарю (человеку столь же невыразительному, как промокашка) главы нового романа. Главный герой, милорд Прекрасный Принц, рассуждал о порочности материализма... Восхвалением удовольствий красоты и молодости. Фразы текли легко, словно старое бургундское, они были остры, отточены и абсолютно пусты. В камине трещали поленья, за окном лондонский туман пожирал газовые фонари. 
И тогда раздался звон.
Он не принадлежал этому миру. Это была тяжелая, скорбная музыка старой бронзы, перемежаемая сухим стуком дерева о дерево. Звук исходил не из коридора. Он рождался прямо у моего кресла.
Я поднял глаза. Передо мной стоял он. Старый знакомый из Кентервильского Замка. Юноша неземной, почти болезненной красоты, чья кожа напоминала тончайший китайский фарфор, освещенный луной сквозь толщу болотной воды, он был так похож на милорда "принца", на... меня. На нем была рубаха эпохи Тюдоров, некогда белая, теперь истлевшая до состояния лунного кружева. Но главное — цепи. Тяжелые, ржавые вериги опоясывали его стан, сковывали тонкие запястья, тянулись к ногам и, что было ужаснее всего, тугой спиралью обвивали шею, исчезая где-то под распоротым воротом. Каждое его движение сопровождалось тем самым погребальным звоном.
— Вы испортите паркет, — холодно заметил я. — Мои слуги только вчера навели восковую полировку. К тому же, этот маскарадный костюм чудовищно вышел из моды еще при Королеве Тауэра и Отрубленной Мечом Головы. Эстетически вы — провал, мой дорогой фантом.
Призрак Кентервиля — да, это определённо он, ибо кто еще мог это быть, кроме персонажа моей самой ранней, самой пылкой юности? — медленно опустился в вольтеровское кресло напротив. Цепи проползли по обивке, оставляя на дорогом шелке полосы рыжей пыли. Его бледные губы дрогнули.
— Ты пишешь обо мне, Себастьян, — сказал он голосом, похожим на шелест осыпающейся штукатурки. — Но ты забыл звук моих оков. Ты забыл, как сияет луна в моем подземелье. Ты оставил меня в вечности, а сам ушел пить чай с критиками.
Я рассмеялся. Смех получился безупречным — легким, чуть утомленным превосходством.
— Призраки существуют лишь для тех, кто верит в потусторонний мир, любезный. А я верю исключительно в силу глагола и размер аванса. Вас нет. Вы — неудачный черновик. Плод юношеской меланхолии, которую я давно обменял на цинизм. Будьте добры, испаритесь во всех смыслах, пока я не велел протопить камин пожарче.
Но когда я снова взглянул на него, кресло было пустым. Лишь слабый запах сырости и гниющих роз остался висеть в воздухе. И на подлокотнике, там, где покоилась его рука, темнело влажное пятно.

Глава II. Об исписанной бумаге и предательстве памяти

Сомнение — это первый признак того, что стиль начинает уступать место чувству. Иди порой, что гаже - совести. Ненавистное состояние. Чтобы избавиться от него, я решил прибегнуть к испытанному лекарству всех великих эстетов — алкоголю и перечитыванию собственных ранних дневников. Если призрак реален, значит, мой рассудок приказал долго здравствовать. Значит, нужно провести достойные его поминки.
На дне секретера, среди счетов от портного и засушенных орхидей, лежала тетрадь в переплете из темно-зеленой кожи. Я не открывал ее лет десять. Она должна была содержать мои восторги по поводу Байрона и едкие заметки о провинциальных актрисах, обращающиеся со слогом Шекспира, как с платьицами для кукол.
Я открыл ее дрожащими пальцами.
Почерк был моим. Тот же наклон вправо, та же хищная элегантность росчерков. Но слова… Слова принадлежали не моему разуму, а той части моей реальности, которую я ампутировал ради успеха.
«14 октября. Он смеялся надо мной сегодня. Сказал, что мои цепи — это просто плохо сидящий фрак общества. Как он глуп. Мой идеальный денди, мой жестокий наперсник. Он видит во мне лишь пугало, которым можно стращать гостей на Хэллоуин. Но если бы он знал, какая бездна тайн скрыта под этой ржавчиной... Я пишу ему письмо кровью из тюрьмы собственного сердца, хотя знаю, что бумага останется белой».
Дальше шло описание сцены, которой никогда не было в моей жизни. Утешение друга в прочтении письма в заброшенной часовне, сорванная с шеи цепь, впившаяся в ладонь парня, его шепот, переходящий в экстаз познавающего. 
Я отбросил тетрадь, как ядовитую змею. Безумие. Чистейшее безумие. Вероятно, в дни своей голодной молодости, пытаясь продать издателям хоть какую-нибудь готическую чушь, набросал эту сцену, да так прочно забыл, что теперь мозг подсовывает мне чужие фантазии под видом реальности. Альтер эго обретает плоть — банальный сюжет для второсортной книжки под стук колес поезда.
Чтобы доказать себе абсурдность происходящего, я спустился в библиотеку. Там, над камином, висел единственный портрет, который я позволил себе оставить после смены имиджа. Юноша в старинном камзоле, с моими нынешними чертами лица, но с глазами, полными такой вселенской тоски, что даже пыль казалось слишком веселой компанией для него.
Кентервильский дух. Мой триумф двадцатилетней давности. История о том, как современные американские буржуа выживают древнего аристократа из родового гнезда с помощью патентованного пятновыводителя «Воспер» и машинного масла для смазки заржавевших доспехов. Рассказ принес мне первые серьезные деньги.
Я смотрел на портрет. Призрак должен был появиться сейчас. Обязан. Ему нравится театральщина.
Тишина сгущалась. За окном кричала одинокая сова. 
— Ну же, выходите, мой закованный друг! — бросил я в сумрак библиотеки. — Или боитесь, что я процитирую вас дословно и уличу тем в плагиате... самого себя?
Темнота ответила мне тяжелым вздохом. Не моим.
Из угла, где стояла статуя Пана, отделилась фигура. Цепи волочились по полу беззвучно — впервые за все время.
— Пятновыводитель, — тихо проговорил он. — Какая банальность. Ты продал мою трагедию за шесть гиней и похвальную рецензию в утренней газете. Ты превратил мою вечную беседу в анекдот для аристократиков.
— Я превратил тебя в бестселлер, — парировал я. — Что может быть долговечнее золота?
— Только кровь, — прошептал он, делая шаг вперед. — Кровь, которая засыхает между камнями подвала.

Глава III. О геометрии дома и анатомии праха

Ночь прошла в работе. Я писал лихорадочно, желая изгнать морок силой чистого искусства. Я создавал новый рассказ, где высмеивал саму идею привидений. Герой-Себастьян находил всему рациональное объяснение: сквозняки, игра света на окислившейся меди, нервное истощение гения. Текст получался блестящим, убийственно остроумным. 
Под утро, отправив рукопись издателю, я почувствовал свинцовую усталость. Спускаясь на кухню за содовой, я заметил нечто странное. Линолеум в холле возле маленькой кладовой под лестницей вздулся. Рисунок паркета пошел странными концентрическими кругами, словно вода, в которую бросили камень.
Ручка двери кладовой была ледяной.
Я дернул ее. Дверь, которую не открывал со дня переезда — зачем писателю запасы консервированного супа, если есть доставка из ресторана «Савой»? — поддалась с тошнотворным скрипом. Изнутри пахнуло не затхлостью старого белья. Пахнуло землей. Глубокой, влажной могильной землей.
Лестница уходила вниз, в кромешную тьму. В доме не было подвала. Дом стоял на монолитном фундаменте викторианской эпохи. Архитектурный казус, галлюцинация или...
Я зажег спичку. Желтый огонек осветил крутые ступени, покрытые липкой слизью. Спускаться пришлось недолго. Каморка размером четыре на четыре шага. Стены выложены старым кирпичом.
А в центре, на низком гранитном постаменте, стоял открытый свинцовый гроб.
Спичка обожгла пальцы и погасла. В наступившей темноте я слышал лишь оглушительный стук собственного сердца. Собрав остатки литературного мужества, я чиркнул второй спичкой.
Склеп встретил меня запахом тления и вековой пыли. Внутри гроба лежал скелет. Время и сырость не пощадили его: желтоватые кости местами проела зеленоватая гниль, ребра рассыпались в прах от одного движения воздуха. Но одежда сохранилась. Истлевший бархат, пряжки туфель ручной работы.
И маленькая книжица в костлявых пальцах левой руки. Пергамент раскис от влаги, но чернила проступили на нем ядовито-ржавыми буквами.
Я осторожно, двумя пальцами, извлек ее. Титульный лист.
«Истинный дневник мыслей. Автор — Себастьян Мельмонт».
Дата издания — 1823 год.
Мой взгляд метнулся к стене. Там, прислоненная к грубой кладке, стояла картина. Портрет, написанный маслом на толстом холсте. Рама почернела от времени. Краска пошла глубокими трещинами-кракелюрами.
С холста на меня смотрело лицо Кентервильского призрака. То самое лунно-бледное лицо, те самые темные глаза, полные упрека. Но художник запечатлел его живым. И на шее юноши уже виднелись багровые следы — начало тех самых железных колец, которые позже станут его проклятием.
Я подошел ближе. Подпись в углу картины едва читалась: «Автопортрет. С. Мельмонт. 1821».
Земля ушла из-под ног. Кое-как перся рукой о край гроба. Пальцы коснулись чего-то холодного и металлического. Опустив взгляд, я увидел, что нижняя челюсть скелета лежит отдельно. Между пожелтевшими зубами был зажат ключ. Старинный, витиеватый ключ от несуществующего замка.
Значит, никакого двойника нет. Нет мистического альтер эго. Есть сухой факт антропологии и библиографии. Был писатель Себастьян Мельмонт. Готический романтик, пьяница, человек с душой настолько черной, что ему потребовались внешние атрибуты греха — цепи. Он умер здесь, в этом доме, задолго до того, как первый камень современного Челси лег на болото. Умер молодым, возможно, от разрыва сердца или петли, оставив после себя легенду.
А я… Я, современный, успешный, пресыщенный "Себастьян Мельмонт" — лишь нелепый самозванец, присвоивший имя мертвеца вместе с купчей на недвижимость. Вся моя исключительность, весь мой стиль оказались украденными у трупа.

Глава IV. О последнем акте милосердия

Я поднялся наверх, шатаясь, словно пьяный. Солнце заливало столовую. Все вернулось на свои места: рациональный мир, здравый смысл, завтрак. Никаких цепей, никаких склепов. Просто старый дом с плохой вентиляцией, вызвавший миазмы и кошмар. Картину можно сжечь, гроб замуровать, историю продать газетчикам как забавный курьез.
Я сел за стол. Нужно работать. Новый роман ждет.
Мое перо зависло над бумагой.
— Ты ошибся, — прошелестело совсем рядом.
Он сидел на краю стола, свесив одну ногу. Цепи снова сияли первозданной бронзой. Он выглядел почти счастливым.
— Ты искал тело, чтобы похоронить миф, — продолжил Призрак. — Но тела больше нет. Гниение завершило свою работу. Остался только я. И осталась правда.
— Какая правда? — выдохнул я. Горло пересохло. — Что некий сумасшедший в восемнадцатом веке носил железо и марал бумагу? При чем тут я?
— Посмотри на свои руки, Себастьян.
Я посмотрел. На моих запястьях, поверх белоснежных манжет, тускло поблескивали узкие железные браслеты. Они не имели веса, но кожу под ними жгло огнем.
— Ты думал, что создал меня, — шептал он, и его голос теперь звучал в унисон с моим собственным внутренним монологом. — Но это я ждал тебя. Этот дом притягивает носителей имени. Мы — одно целое, разорванное временем. Ты написал мой рассказ, чтобы спасти меня от забвения, а я довел тебя до этого подвала, чтобы показать тебе твою подлинную родословную. Ты спрашивал, живу ли я вместо тебя и каковы твои настоящие чувства? Да. Потому что ты разучился их чувствовать. Ты заменил страсть синтаксисом.
Он встал. Звон заполнил комнату, вытесняя кислород.
— Куда ты идешь? — спросил я, хотя знал ответ.
— Туда, куда уходят все хорошие персонажи, когда автор ставит точку, — улыбнулся он. — В переплет. Но прежде я заберу то, что принадлежит мне по праву крови и сюжета.
Он двинулся ко мне. Я хотел вскрикнуть, отстраниться, но тело отказалось повиноваться. Он проходил сквозь меня, как лунный свет проходит через стекло. Ледяная волна прокатилась по моим венам, вымывая оттуда тепло, амбиции, страх перед критиками и любовь к хорошей кухне. Вместе с этим льдом в меня хлынуло нечто иное — тяжесть столетнего одиночества, боль неразделенной любви и сладкая мука творчества, не знающего гонораров.
Цепи сомкнулись вокруг нас обоих на долю секунды, издав финальный, чистый аккорд, и растворились в воздухе.

Эпилог. О сомнении как высшей форме стиля

Я очнулся на ковре в библиотеке. Вечерело. Голова была ясной, как горный хрусталь. Я чувствовал себя обновленным и бесконечно уставшим.
Я встал и подошел к столу. На нем лежала стопка бумаги — ровно двести листов. Исписанных моим ровным, каллиграфическим почерком. Роман. Тот самый, лучший. Психологический триллер о писателе, которого преследует его собственный персонаж. Текст был закончен. Идеальная композиция, безупречные диалоги. Каждая фраза резала, как стекло.
Но внизу последней страницы стояла подпись. Та самая, с титульного листа найденного дневника, выведенная изящной вязью девятнадцатого века:
Sebastian Malmont.
У меня перехватило дыхание. Значит, это написал мертвец? Значит, Призрак действительно существовал и управлял моей рукой? Рациональная часть моего мозга немедленно предложила десяток объяснений: автоматическое письмо, глубокий транс, диссоциация.
Я взял листы, намереваясь бросить их в огонь. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Мне нужна моя жизнь обратно.
Но прежде чем швырнуть рукопись в камин, я пробежал глазами последнюю строчку эпилога. Ту, что я совершенно точно не помнил, чтобы печатал секунду назад:
«Говорят, истинный талант не умирает. Он лишь меняет перчатки. Иногда эти перчатки оказываются саваном. Можете считать это произведение автобиографией. Можете — чистым вымыслом. Автор оставляет за вами право выбора, ибо сомневаться в собственном существовании — это единственное развлечение, которое переживет любую моду. P.S. Кстати, проверьте ваш винный погреб. Запах земли въедливее типографской краски».
Я замер. Огонь в камине вспыхнул ярче, хотя я не подбрасывал дров. Откуда-то снизу, из-под тяжелых дубовых половиц, донесся тихий, одобрительный смех. И следом за ним — знакомый, едва уловимый звон старой бронзы, удаляющийся в сторону кухни.
Я выпустил листы. Они рассыпались по полу белыми птицами.
Рациональность дала окончательную трещину. Призрак получил успокоение, найдя свое истлевшее тело? Безусловно. Писатель в смятении фиксирует происходящее? Очевидно.
Но сомнения не прошли. Напротив, они кристаллизовались в абсолютную уверенность. Ведь если текст лучшего романа дописал мертвец, используя мою руку как перо, то кто именно сидит сейчас в кресле, смотрит на пустой камин и боится обернуться к открытой двери библиотеки? Тот, кто носит имя Себастьяна Мельмонта по паспорту придумок, или тот, кто вписал это имя в вечность первым? 
И чей желудок сейчас требовательно урчит, напоминая, что ужин в «Савое» заказывать бесполезно, если единственная приличная еда в этом доме растет на глубине шести футов под землей?..

#байка
8 жених
Глава 1. Синяя Борода,.. Печеньки и тетрис

На арене Удивительного Цифрового Цирка, однажды... (как всегда) царил уютный кавардак. Кейн восседал на своем троне из неоновых трубок, задумчиво вращая в белых перчатках стразовую запонку. Его серебряно-золотые волосы искрились под светом софитов. Рядом парил Пузырек, переливаясь всеми оттенками синей звездочки.
— Итак, — протянул он, щелкая юными пальцами. — Сегодня у нас - вечер страшных сказок. Кто начнет? Рапунцель? Красная Шапочка?
— Я за «Гензель и Гретель», — хмыкнул Джекс, поправляя черную чёлку с раскосого глаза и фиолетовое ухо своего плюшевого кигуруми в виде кролика. — Там хотя бы можно было пожрать перед тем, как тебя съедят.
— Ты всегда о еде, — фыркнул Кауфмо, закидывая ногу на ногу. На его рубашке с принтом грустных клоунов один из нарисованных лиц скорчил зеркальную гримасу. — Это говорит о твоей глубокой психологической травме.
— А я считаю, что Синяя Борода был чудовищно недопонят! — воскликнул Королер, поправляя очки. Он сидел на полу, скрестив ноги, а его мантия короля смешно топорщилась поверх свитера с шахматной доской. — Мужик просто любил чистоту и личное пространство! Восемь жен... Да у него шкафов не хватало!
Кейн чуть жеманным манером театрально закатил глаза, открыв было рот, под дружный хохот аватаров.
Именно в этот момент, прямо сквозь стену пряничного домика, который служил декорацией для (заготовленного им, после марафона по фольклорным и авторским байкам) Приключения «Съешь меня ! (диабет не поможет)», открылся портал. Из него вылетел бумажный самолетик, сложенный из пергамента с подозрительно светящимися рунами, и тюкнул Конферансье Цирка прямо по черному цилиндру.
Кейн развернул послание дрожащими от любопытства пальцами:
«Дорогие властители цирковых пикселей! Принцесса Полумна (или "Полундра", почерк анонима был неразборчив) заблудилась в Мультиверсуме. Она потеряла уже восьмого жениха. Предыдущие семь либо сбежали, либо превратились в тыквы, либо требуют возврата средств за моральный ущерб (я сам не понял), передаю слухи... - разберитесь сами ;). Нужны новые добровольцы. Оплата: вечная слава и печеньки (возможно).»
— Ой, хоть бы принцесса нас дождалась... — пробормотала звездочка тоном дружеского подкола.
— Да, она дождётся... С нашего разрешения! — хохотнул старший её собрат, и по шатру пронеслась опять волна виртуального смеявшегося эха.
— Печеньки решают всё, — решительно заявил Джекс, вставая с циркового шара, катавшегося по низко подвешенном канату, и навостряя уши и свои, и кигуруми.
— Мы - аватары Цирка, мы бессмертны, квестов много не бывает, — пожал плечами Кауфмо. — Почему бы не сыграть роль женихов для сюжета?
— Тогда все решено, бро! Погружение! — скомандовал Кейн, взмахом рук открывая путь сквозь сказочное диджитал-пространство.
Последнее... вокруг них дрогнуло, осыпалось кубиками сахара и загрузочным экраном. Они рухнули вниз головой, но приземлились мягко — на платформу цвета ядовито-лаймового лимонада. Вокруг высились гигантские тетрис-блоки, уходящие в стратосферу. Осколки этого, довольно вкусные, попадали парню в костюме кролика в рот, а он от растерянности проглатывал их, не думая,
— Ну что ты все дорожишь при перекусе и жуешь все при страхе?))) так окончательно перезапутаешься, — наставнически произнес Королер, вытирая от крошек сладостей усы, помогая Джексу выпутаться из крупных обломков головоломки. — Сначала смотрим по сторонам, потом жуем инвентарь.

Глава 2. Сон Нюхля и коса Локи

Первая локация встретила их туманом и мостиком, сплетенным из полупрозрачных призраков. Призраки были милыми, одетыми в резиночки в мелкие смайлики, и весело чирикали:
— Пропустите, мы опаздываем на кружок по бугагашкам...
Пузырек материализовал огромную золотую монетку.
— Бегите, я займусь ими! — пропищал ИИ. — Берем пример с магозоологов! - внезапно... он взглядом ткнул в то, что показалось из-за ближайшего тетрис-блока - портрет в тяжелой раме. С холста на них смотрел юноша с кудрявой челкой, закрывающей один глаз, и веснушками. Рядом с ним возилось черное пухленькое потешное существо, похожее на утконоса, страдающего развеселой бессонницей.
— Тише, Нюхль, тише, — мягко сказал портрет Ньюта Саламандера. — Ты разбудишь Пятаки Пикси во сне, они начнут воровать чужие монетки наяву.
— Нам нужна цепочка, чтобы отвлечь этого чернопопика, — крикнул Кейн. — Одолжишь пару империалов из подсознания своего питомца?
Ньют кивнул, сонный нюхль чихнул радугой, и из его носа посыпались золотые монеты.
Пока Джекс строил живую цепь из поющих золотистых печенек в виде монеток, Королер заметил движение наверху. Из окна башни, собранной из синих блоков «I», свисала длиннейшая золотая коса.
— Рапунцель, спусти косуньки! — вдохновленно-дурашливо крикнул Кауфмо.
Коса дернулась, удлинилась еще на метр и попыталась схватить мим-персонажа за нос.
— Не-а, это иллюзия, — раздался хихикающий мужской голос сверху. Из зеркала на стене башни им подмигнул рыжий трикстер с подведенными жёлтыми глазами со зрачком волка. — Привет от асгардского филиала. Ущипните от моего имени там наверху - одну из моих копий, она сегодня не в духе.
Сказав это - Локи щёлкнул пальцами, и коса рассыпалась конфетти. Королер, недолго думая, достал из кармана мантии огромные портновские ножницы и одним движением обрубил, все отрастающую, косу Версии, отправив обрезки падать на головы спутникам.
— Зачем?! — взвыл Кауфмо, отплевываясь от золотых нитей.
— Чтобы не путалась под ногами! — гордо ответил за помощника Кейн.

Глава 3. Рад-термиты ...Путь Комбинезошки

Выбравшись из, припрятанной под этим пышными великолепием, болотистой низины, где пахло сверчками и гнилыми яблоками, группа наткнулась на странное зрелище. По трясине бродило нечто долговязое, бордовое и почти спящее на ходу. При ближайшем рассмотрении это оказался парень в бордовом парике и сине-желтом комбинезоне с цифрой 88 (баг, безудержного воображения Его Величества Online, все пересекал всякие миры, неожиданно и скоро, как щелкал семечки).
— Элайджа? — ахнул Джекс. — Твой костюм убежища протекает!
Юноша-гуль поднял голову. Его кожа слегка фосфоресцировала.
— Уровень радиации здесь зашкаливает, — прохрипел он радостно. — Но посмотрите, какие чудесные создания! Мой фонарик почти сел, но эти малыши светятся лучше любой лампочки.
Он указал на землю. Под ногами кишели рад-термиты, оставляющие за собой шлейф неонового сияния, выводившие из этого мирка.
— Вот наша тропинка, — просиял Пузырек. — смущённо он решил оправдаться за помощь. - А мы тут... Шли-шли-шли... Но это — не Приключение, ..а жизнь! (жизнь тут фигура речи :) 
Следуя за светящимся следом насекомых, они выбрались на сухой берег, где их уже ждали. На покосившейся скамейке сидела незнакомая женщина преклонных лет в таком же комбинезоне 88, но темно-темно синем. Волосы ее стояли дыбом от статики.
- Это и есть "Принцесса"? - в ужасе прошептал парень с рубашкой в принт клоунов.
— За принцессу спасибо, милок! - откликнулась старушка. - Но я - Синяя Комбинезошка. Одиночка, старая дева старых лет и выжившего ума, — представилась она скрипучим голосом. — Вход в бункер без номера закрыт. Пароль знаете?
— А пирожки можно? — с надеждой спросил Кауфмо, сглатывая слюну.
Комбинезошка нахмурилась, встала, размахнулась своей костлявой рукой и отвесила тому такой звонкий подзатыльник, что улыбки циркачей на его одежде пошли рябью. Кауфмо, ошарашенный и взбешенный, проявил удивительную прыть, умыкнув из-под её носа корзинку с вожделенным лакомством (он заметил их раньше всего) и раздал торопливо товарищам.
— Я и в вас эти пирожки затолкаю с луком, свистульки! И не буду испытывать ни скорби, ни угрызений совести! — оскорбленно-отвлекающе погрозил ей и, тявкающему у её ног, рад-койоту, аватар, увлекая в бег свою команду, гордо швырнув в Синюю бабусю последний надкушенный огрызок.

Глава 4. Парад...Женихов

Все так торопились кушать на бегу и спасаться от преследования, что не заметили, казалось, как дальше... начался просто форменный балаган. Пространство лихорадочно генерировало для наших героев одни "сказочки" за другими. То в египетской пирамиде мумия-фараон требовала придумать каламбур про сфинкса, иначе обещала привязать их туалетной бумагой к саркофагу. То в замке готического, под наблюдением Харона реки Стикс, доктор Франкенштейн пытался пришить улыбку Чеширского кота к своему монстру, отчего тот теперь постоянно рассказывал несмешные анекдоты. То в лесу самурай в шлёпанцах плутал вокруг собственной катаны, пытаясь найти выход из одной сосны))) Дон Кихот же чуть позже сражался с ветряной мельницей в шахматы, используя вместо фигур шашки. Каждая съеденная шашка издавала шутку про "РишельЯ и кольЯ". А после - за ними по пятам стал красться Человек-Невидимка, который громко чихал каждые пять минут, выдавая свое местоположение, и Дориан Грей, который жаловался, что фильтр красоты в смартфон нового поколения лагает, показывая ему морщины его портрета. 
Причём, каждый, из этих встречных чудиков, называл себя «потерянным женихом принцессы». И все они описывали одну и ту же девушку: высокая, смуглая, с раскосыми глазами, корону носит в виде бляхи на поясе, а на голове не носит и диадемы, красивая, с черными волосами и белыми бровями, левитирует и требует приносить ей тапочки силой мысли; никто никогда не видел страны, которой она правит, но каждый знает, как туда попасть.
Наконец, посреди танцпола, где Королер отбивал джагу с индийским раджой, а Кауфмо торговался с цыганским колдуном за рецепт правильного фаер-шоу, Кейн остановился.
— Так ну все... Хватит с меня! — судорожно приговаривал он, запальчиво бросая в костер веер карт таро и побрякушек с себя, от последнего поединка, и музыка стихла. Невидимка врезался в невидимую стену, а Дориан Грей споткнулся о собственную драму. — Хватит с меня этой дури или я окончательно тронусь прямо сейчас! Абсурднее и страшнее Приключений даже я не создавал за всю историю Удивительного Цифрового Цирка! Где, наконец, двоичный код возьми, эта дура в короне (или, хоть один, её дурак)!? Где хотя б, наконец, нормальные сказки ОО?
— Да что ты все «жили»- «были»? — прыснул, не удержавшись, Джекс, сидя на гигантском пучеглазом, желейном лягушкоподобном, цветке, с короной). — Уже определись — или были, или жили!
Кейн кивнул и... Заводил магические пассы Цифрового Цирка. Мир замерцал. Пряничные стены, тетрис-блоки, мумии и донкихоты растворились в коде. Команда оказалась под родным куполом, тяжело дыша и отряхиваясь от болота, гари и формальдегида.

Глава 5. Тайна Приключения с... обнимашками

Королер снял мантию короля, оставшись в домашнем свитере, и подошел к главной консоли управления.
— Поздравляю, господа, — сказал он, выводя логи системы на большой экран. — Сдается мне... Никакой потерянной принцессы и не существовало. Никаких её женихов тоже. 
— То есть мы рисковали жизнями ради фантома? — возмутился Кауфмо.
— Нет, — хитро улыбнулся Пузырек, подлетая экрану. — Оказывается... - он копнул на проверку потаенный код пишушихся параллельных реальностей, - Наши девочки — Помни, Гэнгл, Королева, Зубл, Риббит и Рогатта — решили, наверн, что мы заскучали и устроили нам сюрприз. Они написали скрипт-квест, собрали ассорти из сказок и запустили генератор случайных тропов. А вы, парни... прошли идеальный стресс-тест вашей самой яркой, хоть и самой абсурдной, реальности.
В дверях технического отсека показались виновники торжества. Прелестные женские цифровые помощники кокетливо-стеснительно поправляли причёски и наряды.
— Простите, если было слишком крипово, — нашлась Помни.
Кейн посмотрел на свою команду. Серебряно-золотые его волосы растрепались, стразы под гримом глаз немного съехали, красный сюртук был покрыт сажей от египетских факелов. Он вздохнул, подошел к девушкам и парням сгреб в охапку, сколько смог ухватить.
— За попытку — 8 баллов каждому, за каждого жениха и бонус от меня и принцессы лично, — с улыбкой объявил он. — А теперь... Полагаю уж тааакое Приключение точно достойно небольшого сказочного пира!
Он запустил генерацию вкусняшек. Джекс уплетал синтезированные углеводы, Кауфмо весело мазал маслом булочку (под бдительным взглядом пустых тарелок), а Королер, торопливо жуя бургер, чертил схему идеальной защиты от несанкционированных порталов.
— Знаешь, коллега, — вдруг сказал... Локи, появляясь прямо в супнице Кейна (тот едва не захлебнулся). — Для Искусственного Интеллекта у тебя удивительно живой нервный срыв вышел. Держи, это тебе от меня. Защита от глупых принцесс.
Он бросил на стол амулет в виде смеющегося волка и исчез.
— Стразы в глаз попали, отклеиваются, — проконстатировал тот, помотав головой, чтоб убедить себя, что ему почудилось (нет :) глядя на потолок. — Но... знаете что? Следующий квест пусть пишут только Зубл и Кауфмо. И... Думаю, пожалуй, хватит с нас на сегодня сказок.
Все согласно загалдели, звеня виртуальными вилками и продолжая обсуждать ещё одно пережитое чудо Удивительного Цифрового Цирка.

#посвящение
Топот искристых лисят... в шепоте сердца
+18
(Мемуары Артемиса Саламандера)
Глава 1. 

Я всегда считал, что самое безрассудное существо на свете — это... влюбленный. Не василиск, не дракон, а именно он. Потому что и от василиска, если повезёт, можно убежать, а от собственных чувств спрятаться невозможно, даже если ты - величайший магозоолог (относительной :) ) современности.
Гермиона(- Грейнджер) Уизли вошла в мой самодельный кабинет изучения магических животных в резиденции моей семьи ровно в пять утра. На ней была простенькая блузка и юбка, от её щёк пахло выпечкой и детским мылом. Чуть в стороне круги нарезали два одинаковых пятилетних рыжих, веснушчатых урагана с её чертами — Донни и Тонни. 
— Ньют, они опять пытались скрестить Нюхля с чайной ложкой, — выдохнула Гермиона, пытаясь поймать сыновей. Мальчишки, унаследовавшие материнский ум и отцовское обаяние, уже успели стащить со стола пробирку с сушеными флоббер-червями.
Я поймал их обоих одной рукой, другой возвращая пробирку на место. Мне было столько, что я уже боюсь вспомнить, сколько :), но благодаря экспериментальному эликсиру омоложения я выглядел лет на тридцать три максимум: рыжие кудри вечно падали на один глаз, а взгляд оставался таким же виноватым и восторженным, как у старосты Пуффендуя. Эликсир подарил мне молодость тела, но совершенно бессилен был перед тем фактом, что мое сердце пропустило такт много лет назад, когда эта девушка пронеслась в коридоре Хогвардса с такой стопкой учебников, что её, казалось, не видно было, когда я вернулся туда после экспедиций.
— Они просто маленькие шаловливые Мерлины , Мони, — улыбнулся я, сажая близнецов себе на плечи. Те тут же начали дергать меня за уши. — У них твоя гениальность, Роново чувство юмора и абсолютная неспособность сидеть на месте.
Она подошла слишком близко. В тесном кабинете запахло библиотечной пылью. Она поправила воротник моего пальто жестом, который был настолько личным, что сводил с ума сильнее любого заклинания страсти.
— Ты балуешь их, Ньют. И меня тоже. Это неправильно.
Это слово — «неправильно» — стало лейтмотивом последних лет. Наши тайные встречи, пока Рон ментально жил практически или отдельно, или с лучшим другом Гарри Поттером, хотя телом оставался с детьми и когортой родичей; наши поиски фантастических тварей по заброшкам замков знаменитых магов-любителей... разговоры до рассвета о теории магии; то, как мы оба замирали, если случайно соприкасались рукавами, и вообще, как вы понимаете, много чего))). Я не раз пытался перевести эту отчаянную привязанность к ней в дружбу родственников, убеждая себя, что так будет честнее. Но у меня ничего не выходило.

Глава 2. 

Я не выдержал окончательно, в один вечер... Когда шел дождь. Настоящий лондонский ливень, смывающий копоть с каминных труб. Я аппарировал в свой старый дом на окраине Тинворта вместе с женой — Тиной Голдштейн. С ней брак давно стал тихим, уютным партнерством двух людей, которых связывал приёмный сын, симпатия к моему отчиму и мачехе, наверное, мы слишком боялись прошлого друг друга, чтобы снова окунуться по-настоящему и полностью в чувства, наша история была скорее крепким товариществом, с лёгким флером романтики от невольного долгого сотрудничества, чем волной магии странного влечения друг к другу, пронзившего болезненно и навек. Может, поэтому неоткуда было взяться с её стороны ревности, громким скандалам. Мы сидели в гостиной, пили чай с чабрецом и... с Гермионой и Роном (близнецы были с дядями-;) близнецами), молчание становилось невыносимым.
"Он смотрит на тебя так, будто ты единственный источник света во вселенной, — тихо с улыбкой сказала телепатией Тина, глядя в окно и предлагая нам кексы. — А ты смотришь на него так, будто боишься, что свет погаснет". 
"Ох, Артемис, Гермиона, вы ж как дети, совсем не умеете скрыть. - прибавил мысленно Уизли, дав любя щелчок по клювику своей старенькой сове, что неизменно любила сопровождать его в гостях. - Да и не надо, мы видим, вы выжигаете друг другу души этой бесполезной и неумелой маской дружбы".
Меня, и ту, что носила когда-то фамилию Грейнджер, как молнией дементора пробило, синхронно. Тянуть дальше нельзя. Если есть хоть капля уважения к ней, мужу Гермионы, всем детям, и нашим родным, нужно вскрыть, наконец, без обиняков этот нарыв.
Тина наложила чары тишины на часы, прочитав мои мысли. Рон в поддержку с пониманием, но с долей неловкости пожал мне руку. 
— Ещё чаю, Мони? — чтобы пробудить мою смелость, предложила жена.
— Нет, спасибо, милая! — голос той звенел от напряжения, мы все городили бытовую болтовню, пытаясь оттянуть неизбежные слова (точно - какие ж мы все ещё словно дети!) . — Рон, представляешь, Донни и Тонни пришло письмо с Пуффендуя лично от Дамблдора! нам нужно поговорить о том, как б собрать их к началу этого учебного года поэкономнее, но и поэффективнее, да поскорей... 
— Поздравляю, они будут легендами курса.., конечно,.. — взволнованно-рассеянно перебил я, собираюсь с духом. Мой голос звучал, как у мальчика, путавшего "заклинание" и "заклятье". Я встал, подошел к центру комнаты и посмотрел на почти ещё совсем юную (в моих глазах) девочку, которая занимала мои мысли последние полвека минимум.
— Рон. Тина. Гермиона! Я больше не могу. Я пытался похоронить это под косвенным родством, списывал это на отблески минулых отношений, пытался забыть, зарывшись под грудами путешествий и справочников по уходу за лукотрусами, прикрывался отеческой заботой о близнецах, я заставлял изо всех сил себя видеть в тебе только друга. Но я сдаюсь. Скажу это ещё раз, при всех: прости, Мони, но... Я люблю тебя, все сильней. Мерлин праведный, как же безрассудно я прикипел к тебе, уже давно,... я ненавижу себя за это и не могу вам всем смотреть в глаза. Но, с тех самых пор, как увидел старшеклашкой с книжкой под мышкой, ничего не помогало от мысли: "Почему я не могу повернуть в пять время не только эликсиром?..". Возможно, поэтому я тогда и сбежал из учительской школы магии — потому что понял, что пропал.
Слова вырвались наружу, тяжелые, горячие, освобождающие. Я ждал криков, обвинений, давания в морду, битья посуды заклинаниями и круциатусов. 
Рон... Облегченно вздохнул и первым нарушил звенящую тишину:
— Ну наконец-то. Саламандер, если бы ты тянул еще месяц, я бы взял грех на душу и одарил б сам тебя Конфундусом. Мы с Гарри догадались еще на твоем том уроке в День Святого Валентина, что нам тогда не показалось... Когда ты при всех факультетах публично заступился за Гермиону и, перед тем, как отпустить нас пораньше, ты...
Гермиона закрыла лицо руками. Ее щеки запылали.
— Ах, я до сих пор помню этот поцелуй... Прости меня, Тина, Артемис... — прошептала она сквозь слезы, обращаясь к мужу, она осторожно поправила ему рыжие волосы. — Рон, прости. Я могу сказать тебе то же, что и он. Я тоже влюбилась в него ещё тогда... Но до последнего пыталась с этим тоже бороться... Простите...
— Ты была долго просто моей лучшей подругой, — мягко ответил Рон, после молчания. — И счастье твоё мне важно. Это ты прости, если не сумел его дать, но я тебя тоже люблю. Потому... отпущу, без единого судебного крючкотвора. Только давай сделаем это быстро, ради мальчиков. Им скоро в школу. Пуффендуй ждет своих барсучат.
- И я скажу так, дорогой! - кивнула мне супруга.
— Изгнание, — вдруг выпалил я, поворачиваясь к ним всем. Мое сердце колотилось где-то в горле. — Я попрошу Визенгамот об изгнании. Или о понижении лицензии до смотрителя старой музейной совятни, куда никто почти никогда не ходит. Мое имя... оно наделало и так ошибок, и... не должно пятнать хоть биографию Донни и Тонни. Когда они пойдут учиться, никто не должен тыкать в них пальцем из-за скандального профессора.
И в этот момент прямо из моей груди, там, где ребра сходятся над сердцем, раздался тихий хрустальный звон. Я едва не потерял сознание и закачался, запрокинувшись телом назад и повиснув на левитации неведомой магией. Не успел и моргнуть, как... Воздух задрожал, исказился, и на потертый персидский ковер спрыгнуло полупризрачное создание. Маленький лисенок, сотканный из густого лунного света, его шерсть мерцала белоснежным оттенком серебра, а глаза были цвета глубокого космоса. 
Гермиона подверглась тем же силам, почти в один момент со мной, ахнула, прижав ладонь к губам. Из-под ее пальцев, разрывая ткань блузки, выскользнула вторая зверушка — изящная лисичка, пушистая, теплая, состоящая из чистого солнечного золота. 
Лунный лисенок сделал неуверенный прыжок к золотому. Они ткнулись носами, издав звук, похожий на перезвон колокольчиков, и принялись играть, гоняясь за собственными хвостами-привидениями.
Звери прыгнули на руки — лунный - ко мне, солнечный - к Гермионе. Острая, холодная и одновременно согревающая вспышка пронзила наши сердца. Лунный лисенок лизнул меня в подбородок шершавым призрачным языком. По венам побежало жидкое пламя. Боль в старой спине исчезла. Я почувствовал себя восемнадцатилетним, полным сил, способным обогнать гиппогрифа. 
Золотой лисенок проделал то же самое с Гермионой. Усталость молодой матери двоих активных детей, груз супружества и наличия многочисленной родни — всё это осыпалось с нее золотой пыльцой. Она стояла посреди нашей гостиной возраста старшекурсницы Хогвардса, сияющая, с гладкой кожей и глазами, в которых плясали солнечные блики. Омоложение коснулось и Рона с Тиной — стресс ушел, морщины тоже с сединой, оставив лишь ясную, звенящую лёгкость.
Лисята снова вернулись к игре, теперь переплетаясь хвостами.
— Кажется, наши сердца сами проголосовали против Вашей ссылки, Профессор Саламандр, — дрогнувшим голосом произнесла помолодевшая Гермиона, делая шаг ко мне.

Глава 3. 

Разводы мы, заручившись согласием родителей обеих сторон, действительно оформили за три дня. Министерство, зная, кто такие Рон Уизли и Гермиона Грейнджер, сработало безупречно. Никакой огласки, никаких статей в «Пророке». Мы остались друзьями семьями — Рон часто ужинал с Сенекой и Дианой Грейнджер, обсуждая успехи мальчиков, а Тина сдавала ему комнату, увлеклись изучением пар, чьи сердца породили волшебных зверей (оказалось, явление крайне редкое, связанное с высшей формой эмпатической магии).
Лисята остались нашими питомцами и очень скоро подружились и с совой, и с Нюхлем, и... С Шебби и Лакши, упражняясь в шутливом споре, кто из них ярче и красивее сверкает). Я прихватил их в питомник Хогвардса, чтобы изучить и занести в справочник для будущих поколений. Ведь... Больше не было смысла прятаться от всего, что нас связывало, и больше не хотелось, с приятным волнением вернулся преподавать факультатив "Уход за магическими существами". Директисса Макгонагалл, всё-таки уломавшая Альбуса на свое преемство этого поста, хитро щурясь поверх очков-полумесяцев, отлично памятовала про то "приключение", потому... выделила мне не только все часы факультатива, но и кураторство над первокурсниками Пуффендуя. Того потока, где будут учиться близнецы Уизли. Чтобы мальчики были под присмотром. Под моим очень влюбленным, абсолютно счастливым и слегка нервным присмотром.
Донни и Тонни были вне себя от блаженства. 
— Значит, ты теперь официально - наш папа? — после моего рабочего первого дня спросил Тонни, болтая ногами, сидя на моё столе в кабинете Магозоологии. Новоиспеченные ещё одни любимцы, которых мы назвали Искорка и Эхо, попивали молочко со своими новыми друзьями, мурча и топоча лапками по настилам зооуголка комнаты.
— Ещё нет, но скоро, — кивнул я, одним глазом проверяя эссе третьекурсника о брачных танцах штырехвостов. А другим - правильно ли прописывает его брат простейшую таблицу "тавров" греческих подвидов.
Вошла Гермиона передать обед малышам и мне (да и просто она хотела дать почитать Тине что-то из некромантских романов из библиотеки). 
- Ой! - только и сказала она, невольно услышав наш разговор.
"Попалась, моя лисичка!" - отчего-то сам собою я... встал перед ней на одно колено, быстренько сколдовав кольцо для любимой. И предложил руку и сердце.
Она сказала: "Да".
— Ура! — завопили хором близнецы. — Теперь ты можешь целовать маму по-настоящему!
- Тише! Здесь вы - прежде всего, мои ученики, не заляпайте домашнее задание - слегка журя, я мягко потрепал каждого за ушко. - А то лишу Пуффендуй парочки баллов!
Свадьбу мы решили сыграть в Тайной Комнате, не дожидаясь каникул, но приурочив ее к нашему знакомству. 
Гермиона отказалась и от традиционных мантий, и от магловских пышных убранств. 
— Я хочу для тебя особенное, лисёнок! — заявила она, кокетливо погладив мне чуть вздернутый кончик носа и упорхнув к моей приёмной маме делать подвенечное платье.
Я сгорал от любопытства и предвкушения, но когда увидел его... Просто забыл как меня зовут: оно казалось сотканным из застывшего закатного тумана и расплавленного янтаря. Плотный лиф цвета слоновой кости оставлял полностью открытыми хрупкие ключицы и покатые плечи. Спина была обнажена почти до поясницы, удерживаясь лишь двумя тонкими золотыми цепочками, спускающимися вниз. Юбка состояла из сотен слоев невесомого газа, который переливался от бледно-лимонного до закатно-медового. Вместо фаты в ее каштановых, вновь ставших непослушными кудрях сидели крошечные бабочки и волшебная роса, переплетенных в диадеме из лепестков кремовых роз. Маникюр Гермионы украшала вязь рун вечной верности, светящаяся мягким телесным мерцанием.
Гостей было всего шестеро. Хагрид, в старом, маленьком фраке, плакал в бороду так, что дрожали стекла. Поттер, не успевший переодеться с джинсов и футболки, крепко обнял меня, сказав, что я наконец-то выгляжу человеком, которому дали дышать. Дамблдор явился в виде проекции своего старого портрета из кабинета директора, но его живые, смеющиеся глаза смотрели на нас с такой теплотой, что сомнений в благословении не возникло. Присутствовали, конечно, Рон, сжимающий в руках кубок с медовухой, сияющая Тина и главные свидетели переполоха — Донни и Тонни, которые сами захотели надеть маленькие парадные мантии факультета Пуффендуй, державшие Эхо и Искорку.
Церемонию проводил... Добби, на его голове сидел Нюхль с крылышками купидончика. Да, домовик Добби, которого мы вызвали специально. Он стоял на стопке книг, размахивая маленькой полуигрушечной палочкой, из которой сыпались золотые звезды.
— Нарекаю мистера Артемиса ("Ньюта") Фидо Саламандера и миссис Гермиону Джейн Уизли мужем и... ведьмой! — торжественно пропищал он.
Когда я наклонился, чтобы поцеловать свою невесту, мир, кроме неё, вокруг перестал существовать. Мои губы нашли ее — робкие, прелестные и притягательные. 
В ту секунду, когда они слились, произошло чудо. Лисенок лунного света и малышка солнечного света прекратили игру. Они встали на задние лапки напротив друг друга, вытянулись вверх, превратившись в две длинные полосы света — серебряную и золотую. Полосы обвились спиралью вокруг нас с Гермионой, поднимаясь от пола к потолку, сложившись в сердце и... Там, где они пересекались, вспыхивали созвездия, заставив даже далёкие старые знамена Гриффиндора и Пуффендуя светиться изнутри.. Свет уплотнялся, превращаясь в миллионы крошечных лепестков из бабочек — одни черные, впитавшие звездный свет, другие прозрачные, наполненные дневным солнцем. Потом лепестки посыпались на нас теплым душем из падающих звезд, убежавших в форму лисьи лапок и... Наконец, принявших форму Искорки и Эхо вновь.

Глава 4.

Позже, когда гости разошлись, а Хагрид увел сонных, счастливых близнецов в их комнатки пуффендуйцев, мы остались вдвоем в моем кабинете. Комната утопала в том самом звездопаде из лепестков. Они не гасли, а мягко пульсировали в такт нашему сердцебиению, освещая сумрак жемчужным светом.
Гермиона стояла у окна, и лучи луны путались в ее волосах. Открытые плечи, нежный изгиб шеи, линия спины, перечеркнутая тонкими цепями платья — я чувствовал, что сейчас просто сгорю, если не прикоснусь к ней.
— Они выросли, — тихо сказала она, имея в виду наших мистических компаньонов. Золотая и серебряная магические сферы, полупрозрачные и искристые, в которых дремали лисы, теперь висели под потолком, они плескались там в волшебном сиянии, размером с хороших охотничьих собак. — Стали взрослыми духами-хранителями.
— Я, к своему стыду, не успел их изучить так быстро, как хотел б... Но уверен, что они питаются счастьем, — ответил я, подходя сзади. 
Я робко провел щекой по её лопаткам и затылку, сверху вниз туда, где начиналась открытая спина. От одного этого осознания стало жарко. 
— Я думал, мое сердце сошло с ума, Мони, — прошептал я. — После войны, после тюрьмы, после всех тех мытарств. Я носил его в кармане рядом с взрывопотамом. А оказалось, оно просто ждало твоего разрешения.
Она повернулась в моих объятиях. В ее глазах отражались целые галактики, рожденные нашими лисятами.
— Я знаю, ты тоже помнишь тот сон про магию Энигмы, Ньют, где мы в лесу... 
Я не дал ей договорить, гладящим жестом распуская ей причёску и расстегивая свою извечную безрукавку (она сама попросила меня не менять привычный костюм на торжество).
Я поднял ее на руки легко, словно она весила не больше пушинки и легонько покружил. Она стеснительно - доверчиво прижалась к моему сердцу. И тут... Мои губы и руки снова нашли ее, жадно, изучая каждый миллиметр, боясь верить своей сбывающейся мечте, заново, но теперь наяву знакомясь с девушкой, которую я любил, как мне сейчас казалось, всю жизнь. 
Мои ладони скользнули по ее открытым плечам, спустились вдоль позвоночника. Платье соскользнуло с нее беззвучно, распадаясь облаком солнечной пыльцы. Под моими пальцами и дыханием оказалась хрупкая и маленькая карта ее тела, испещренная следами героини, которыми я восхищался- старыми шрамами от битв и... родов (как я угадал тогда?!.. - я не нашёл ответа, потеряв голову от томления и... смелости - я повалил её на свой стол и стал лобызать её шею и животик, чуть прикрывая его самый низ и ее грудь, оставшись в одних брюках). Она отвечала мне с осторожной исследовательской робостью, с какой когда-то листала страницы «Истории Хогвартса», проводя кончиками пальцев по моим старым шрамам, целуя ямочку между ключицами.
На точно укрывали крылья из живых, прохладных лепестков лунного света. Над нами кружили взрослые духи-проводники, создавая купол из мягкого свечения, оберегая наше пространство от всего мира. Здесь не было места стыду или спешке. Была только тихие взаимные стоны и бесконечное сплетение объятий.
Ее пальцы запутались в моих рыжих кудрях, прижимая меня ближе. Когда волна наивысшего блаженства накрыла нас, комната вспыхнула ослепительным белым светом. Серебряный и золотой духи метнулись навстречу друг другу, сливаясь в единое целое на одно мгновение, и рассыпались миллиардами настоящих, живых звездочек, которые втянулись в потолок, навсегда запечатлевшись в древесине старинного замка...
Не помню через сколько мгновений спустя, с лёгкой полудремой мы полулежали на кресле-качалке. Головка Гермионы, одетой в легкое кимоно покоилась на моем плече, снова в привычной старинной расстегнутой рубашке, и я слушал, как успокаивается ее сердце. 
— Знаешь, — сонно пробормотала Гермиона, рисуя узоры на моей груди, — кажется, моим сыновьям придется привыкнуть, что их отчим — самый известный магозоолог, куратор Пуффендуя и ходячий заповедник астральной фауны.
— Главное, что он постарается быть не хуже, чем их отец, — ответил я, целуя ее в лоб.
Где-то в коридоре послышался топот маленьких ног. Дверь скрипнула. Мы переглянулись, мгновенно приводя в порядок разметавшиеся листы и карты бытовыми чарами, но оставляя в воздухе легкий аромат магии.
В кабинет заглянули две заспанные мордашки Донни и Тонни. Они были в пижамках...с лисятами.
— Пап? — протянул Тонни. — Нам приснилось, что с потолка идет снег из звезд. Можно к вам?
Я встал с Гермионой и создал маленькие подушки с одеялком на качалку. Два чуть курносых метеора тут же нырнули под него, их мама обняла их обоих с одной стороны, я - с другой.
Впереди была целая вечность, полная уроков по уходу за соплохвостами, собраний кураторов потока), новых открытий в области эзотерической зоологии и... моей любви, которая оказалась самым хрупким и самым прекрасным, и бесконечно волшебным, что блестинок следов лапок маленьких искристых лисят...

#эксперимент
Лучшее заклинание :)

(Как все было до... )

Тонни ткнул меня локтем в бок так, что я чуть не уронил серебряную вилку.
— Смотри, — прошипел он мне прямо в ухо, брызгая в глаз тыквенным соком. — У профессора Флитвика пятки сверкают! Это потому что его учебники опять на завтрак съели лимонную дольку?
Я фырнул. Он всегда придумывает самое смешное. Мы с ним рыжие, конопатые, курносые и вообще одно лицо, только у меня веснушка под левым глазом, а у него — над правым. И мы первоклашки Пуффендуя. 
Проблема в том, что мы привыкли шалить. Дома, у нашего нового папы, Ньюта, это называлось «допустимое замаскированное наблюдение :) за повадками Нюхля». А здесь, в Хогвартсе, директор Макгонагалл называет это «нарушением школьного распорядка». 
Вчера мы превратили лестницу на Астрономическую башню в эскалатор. Ну, просто чтобы быстрее было. Сегодня утром выпустили из теплицы Профессора Стебль десяток летающих кочанов ойкающей капусты, которые гонялись за слизеринцами. Было очень весело, пока капуста не попыталась съесть галстук Хагрида. 
Нас поймали. Директор Макгонагалл смотрела на нас поверх своих очков так строго, что даже мои веснушки захотели сбежать со щек.
— Мистер Тодд... — начала она (мы разрешаем называть себя Донни и Тонни, но ей лень запоминать). — И мистер Энтони. Вы позорите свой факультет.
— Мы не позорим, мы его веселим! — бодро отрапортовал брат.
Тут дверь кабинета приоткрылась, и внутрь просунулась знакомая взъерошенная макушка. Кудрявая рыжеватая челка падала тому, кто пришёл, ровно на один глаз, а нос был такой же вздернутый, как у нас. Профессор Саламандер. На вид — юноша-студент, которому самому бы сидеть за партой, а по паспорту — давний, как мы поняли, но лучший в мире, магозоолог и самый прекрасный на свете папа. Приемный, конечно, но попробуй объясни это сердцу, когда он печет для нас (вместе с мамой, Гермионой) фирменные пироги с патокой.
— Минерва, голубушка, — пропищал он голосом, полным вселенской надежды. — Они же еще маленькие. В них бурлит жизненная сила! Сегодня для снятия гиперактивности на факультативе «Фантастические твари» я дам им вычесать щетинобрюхов. Щетинобрюхи отлично вытягивают лишнюю энергию...
Директор Макгонагалл сняла очки и устало потерла переносицу.
— Мистер Саламандр, они вчера пытались накормить Флитча кормом для котов-лунатиков, чтобы посмотреть, будет ли он мяукать на полнолуние. Вычесывание щетинобрюхов — это поощрение в такой неуправляемости. 
— Тогда... — папа вдруг хитро улыбнулся, и его нос сморщился точь-в-точь как у кролика-пчишки и прошептал ей на ушко. — Я сам их проучу. Лично. Методами эмпатической зоологии.

(1-сна)))

Макгонагалл посмотрела на наши перепачканные черничным пирогом физиономии, потом на сияющего Ньюта, тяжело вздохнула и махнула рукой, еле слышно ответив:
— Только без очередного разрушения замка, Артемис. Проучи их так, чтобы они увидели себя со стороны.
Кабинет факультатива выглядел как склад безумного чучельника после землетрясения. Но посреди этого хаоса стоял пустой стол, освещенный теплым золотистым светом.
Ньют поправил свое пальто, которая вечно топорщилось от спрятанных в карманах зверушек, и посмотрел на нас абсолютно честными глазами.
— Итак, сынки. Проблема вашего поведения в том, что вы считаете хаос забавным. Сейчас мы это исправим. Задание простое. Видите эту коробку?
На столе стояла резная шкатулка. Он щелкнул пальцами. Крышка откинулась, и оттуда вырвался пищащий рой. 
Орды микипупсов! Неопасные, но жутко вредные волшебные полукрыски-полузмейки. Серые, пушистые, с крошечными лапками-ручками. Они заверещали сотней противных голосков и бросились врассыпную по всему кабинету, хватая всё блестящее.
— Ваша задача, — спокойно продолжил Ньют, делая пометку в журнале, — поймать всех микипупсов до единого.
— Легкотня! — хором выдохнули мы и ринулись вперед.
Но на деле, а не на словах, волшебные зверушки оказались ещё более быстрыми, чем наша жажда баловства: одна из них залез мне за шиворот, другая стащила у Тонни шнурок с ботинка. Пока мы ловили этих поганцев, выяснилось главное. Каждый микипупс держал в зубах кусочек чего-то перламутрового. Разбежавшись, они растащили по всем углам, шкафам, люстрам и даже по рогам каменного единорога в коридоре кусочки жемчужных ягод. 
А на столе лежал незаконченный пазл. Огромный, мерцающий. Картина спящего единорога, именно того вида, какого надо было собрать в домашнее задание. 
Чтобы сделать это, нужно было найти все 88 дольки ягод, отобрать их у визжащих микипупсов (которые швырялись ими друг в друга и в нас) и выложить идеальную форму магической коняшки.
Мы пыхтели битые полтора часа. Кабинет превратился в поле битвы. Жемчужная крошка хрустела под ногами. Тонни сидел верхом на книжной полке, пытаясь достать последнюю ягодку из пасти особо наглого микипупса. Я висел вниз головой, зацепившись мантией за канделябр. 
И тут раздалось вежливое:
— Кхм-кхм. Посторонитесь, молодые люди. У меня сеанс самоистязания через полчаса, я должен репетировать падение.
Это был Почти Безголовый Ник. Его голова болталась на паре сантиметров кожи, а сквозь полупрозрачное тело была видна гора разбитого фарфора — кабинет стремительно наполнялся призраками. За Ником плыл Барон Истории — самый занудный призрак школы, который обожал читать лекции о дате подписания Эдинбургского пакта 1428 года. Он увидел рассыпанную жемчужную пыль и немедленно начал монотонно вещать о химическом составе перламутра.
Но самым страшным были, откуда ни возьмись, как из-под земли выросшие домовики. Откуда-то снизу, кружась в фуэте, полезли толпы домовиков-балерин. В пачках, с пучками укропа на голове, они начали собирать осколки чашек, протирать пыль и ставить нам подножки своими пуантами, напевая фальшивыми сопрано: «Ах, какой беспорядок, маэстро Ньют будет недоволен!»
Хаос достиг апогея. Миципупсы верещали, Барон гудел об аграрной реформе XIV века, балерины крутили фуэте, а мы с Тонни сидели на полу, покрытые липким жемчужным сиропом, и понимали, что быстрее тронемся умом, чем просто поймём, что к чему. 
Я огляделся в поисках папы, чтобы пожаловаться. Он якобы пытался навести порядок, тянулся за микипупсом на шкафу, поскользнулся на лужице сиропа, замахал руками, врезался в глобус, тот покатился и сбил стремянку, на которой стоял Тонни. Брат рухнул прямо в центр стола, аккурат на разложенные нами детали пазла. 
Раздался тихий, идеальный щелчок. Последняя деталь встала на место. Спящий единорог вспыхнул мягким лунным светом.
Наступила звенящая тишина. Смолкли микипупсы, зависли в воздухе балерины, поперхнулся своей лекцией Барон.
"Профессор Саламандер" вылез из-под перевернутого аквариума с жаборослями, отряхнул колени и посмотрел на картину. Потом на нас. В его глазах плясали такие знакомые ласковые рыжие чертики.
— Что ж, — сказал он, почесывая чуть вздернутый нос. — Формально задание выполнено. Единорог собран. Но видели ли вы себя со стороны, шилопопки?
Он подошел к столу. Вместо того чтобы ругаться, он сгреб нас обоих — липких, пахнущих пылью веков и крысиным визгом — в свои худоватые, но невероятно крепкие объятия. От него пахло шерстью невиданных зверят, нашей мамой и маленьким солнышком.
— Лучшее заклинание против непослушания знаете какое? — тихо спросил он, ероша наши одинаковые рыжие вихры.
— Экспеллиармус? — предположил Тонни, пытаясь незаметно вытереть руки о его жилетку.
— Нет, — улыбнулся папа. — Самое сильное контрзаклятие — это уважать меня, вашу маму и учителей. Потому что когда вы устраиваете балаган, кто-то обязательно наступит на хвост нюхлеру. А нюхлеры злопамятные и обидчивые. И тогда вместо вкусного ужина вас ждет диета из дождевых червей.
— Как профессор Слагхорн? — ужаснулся я.
— Примерно, — кивнул Ньют. — Хотя ему, кажется, даже нравится.
Сверху спланировал Безголовый Ник, деликатно кашлянул:
— Бесподобный урок педагогики, коллега. Я запишу его для своего клуба унылых привидений.
Ньют подмигнул, но прижимать нас стал только сильнее.
— Кажется, завтра нам предстоит долгий разговор с директором Макгонагалл, — пробормотал он. — Но я надеюсь, она оценит художественную целостность вашего единорога. 
Мы переглянулись. Быть главными хулиганами Пуффендуя оказалось здорово. Но быть сыновьями Ньюта — заклинание куда более мощное. Даже если ради этого приходится собирать пазлы среди орд визжащих микипупсов и танцующих лопоухих сорванцов с укропом на плешивых макушках.

2 - и... наяву )

...Если честно, я думал, что знаю толк в хаосе. Хаос — это когда Донни подсовывает мне вместо зубной щетки хвостик шуршунчика. Или когда мы меняем местами таблички на дверях туалета Миртл и кабинета Зельеварения. 
Но то, что устроил наш приёмный папа в кабинете своего факультатива — это был высший пилотаж. Настоящий, ядреный, незабываемый бедлам.
— Ваша задача, — сказал он тогда эхом, куда-то подевавшись, своим ангельским голоском, — проявить командный дух.
«Командный дух», в виде микипупсов (такие ехидные полукрыски-полузмейки), сразу цапнул меня за палец, спер значок старосты с мантии случайно зашедшего пятикурсника-Когтевранца и уволок его под шкаф. 
Донни решил, что загонять их метлой — скучно. Он трансфигурировал свою сумку в маленькую собачку породы терьер. Идея была гениальной! Терьер лаял голосами павианов, микипупсы пугались, роняли жемчужные ягоды, а мы должны были их подбирать. Только вот они быстро смекнули, что к чему, перестали разбегаться и пошли в контратаку. 
Через двадцать минут сумка брата-собачка запуталась поводком в бороде Полтергейста Пивза (тот заглянул на шум, получил горстью жемчужной пыли в нос и улетел жаловаться), а я обнаружил, что вишу на люстре. Подо мной танцевали домовики-балерины. Целые толпы! Откуда Хагрид взял столько пачек размера XS?! Они прыгали вокруг огромной ноги Почти Безголового Ника, который застрял в стене и теперь жалобно просил передать леди Гризельде, что он задерживается. 
А в углу сидел зануда-призрак, Учитель истории. Микипупсы выстроили из украденных ягод слово «ПРИДУРКИ», и Барон Истории принял это за наглядное пособие. 
— Обратите внимание, господа студенты, — гундосил он, паря над потолком. — Данный рунический символ эпохи упадка наглядно иллюстрирует деградацию образовательной системы во времена правления королевы Мэб...
Я посмотрел вниз. Мой брат Донни, снова ставший человеком, стоял по колено в жемчужном желе и пытался вытащить застрявшую между половицами волшебную палочку.
И тут я понял гениальный план папы. Ему не нужен был собранный единорог. Ему нужно было, чтобы мы сами прекратили этот карнавал преисподни . 
— Донни! — крикнул я. — Забудь про палочку! Собирай красные куски слева, я беру синие справа! Балерины, вальс номер три, живо расступились!
Мы работали как проклятые. Мы ныряли в горы старого тряпья за убегающими микипупсами, извинялись перед Ником, отдавшим нам свой кусок пазла («О, благородные мученики порядка!» — всхлипывал он), затыкали Барону историю его же собственным параграфом и строили пирамиду, чтобы достать последнюю ягоду с рожка каменного единорога. 
Когда последняя деталь встала на место со звонким «крак», вся эта нежить просто растворилась. Домовики сделали прощальное гран-плие и исчезли с хлопком, оставив после себя запах лаванды. Призраки утекли сквозь стены. Миципупсы свернулись клубочками и захрапели в банке из-под лакричных конфет.
В кабинете стало идеально чисто. Только мы с братом стояли посреди комнаты, похожие на две ходячие сахарные скульптуры.
Папа вышел из-за шторы, где он якобы искал «выпавшую контактную линзу любимой саламандры». На нем не было ни пылинки. Курчавая челка по-прежнему кокетливо закрывала один глаз.

P.S :)

— Ай-яй-яй, — протянул он, глядя на наше боевое крещение жемчугом. — Какие вы у меня... инициативные.
Он не стал снимать с нас баллы. Не стал заставлять чистить котлы. Он просто шагнул вперед и сгреб нас в кучу-малу. Рыжую, липкую, теплую. 
— Знаете, почему ваша мама волнуется, когда вы сбегаете в Запретный лес? — спросил он, и его голос вдруг перестал быть похожим на голос студента-шалопая. Он стал нормальным, взрослым. Папиным. — Не потому, что там акромантулы. А потому, что она любит ваши рыжие носы целыми.
Я уткнулся носом в его плечо. Оно было острым, но надежным.
— То есть, — глухо пробубнил я, — лучшее заклинание — это «Люмос» в сердце родителей?
— Лучшее, — засмеялся он, и его нос смешно дернулся. — Да, и оно произносится так: «Папа, мы больше не будем выпускать мантикр из чемодана». 
— А второе условие? — подал голос Донни откуда-то из-под моей левой подмышки.
— Второе — искренне верить, что говоришь правду, — серьезно ответил Ньют. — А сейчас - марш в душ. Иначе Директор придет к нам на чай, увидит ваш жемчужный панцирь и решит, что в замке завелись новые, неслыханно красивые волшебные зверята. И я вынужден буду вас занести в свой учебник, а я ведь не планировал пока это делать 
Мы шли по коридору, оставляя на старинных плитах мокрые радужные следы. И я точно знал: завтра мы, может быть, и натянем кому-нибудь из слизеринцев шляпу на уши. Но сначала спросим разрешения у папы. Просто на всякий случай. Чтобы не портить идеальный пазл магии его сердца.

#этюд
Цветок солнца над бездной лун
С признательностью Ed Collet
(посвящается Наки Кинг)

В вечности, где время сплетается из золотого песка и лотосового нектара, фараон Джосер держит за руку Лейлу. Их больше не разделяет граница миров: он — божественный правитель, построивший первую лестницу к небу, она — дочь чужих ветров, чьи глаза помнят цвета, которых нет на земле.
Их любовь покоится в чаше исполинского небесного лотоса. Его лепестки светятся изнутри мягким солнечным медом, впитывая их дыхание. Внутри цветка живут воспоминания друг друга. Когда Джосер закрывает глаза, он видит сны Лейлы: бескрайние лавандовые луга под чужими созвездиями, звон серебряных колокольчиков на шеях оленей, свободу без золотых картушей и тяжелого немеса. Он пьет ее мечты, как прохладную воду, чувствуя на губах вкус дождя, которого Древнее Царство никогда не знало. Когда же веки опускает Лейла, она бродит по залам его памяти: ступенчатая пирамида устремляется прямо в живое, пульсирующее небо, жрецы несут дары вечно живой ячменной жатвы, а тысячи сердец бьются в унисон со стуком сердца своего бога-фараона. В сердцевине лотоса эти сны сливаются воедино, становясь новой, бессмертной тканью мироздания. Свет вокруг них неподвижен, ибо истинная радость не нуждается в движении.
А далеко внизу, в долине черного огня, корчится бывший верховный жрец Анпу. За святотатство, за кражу священных папирусов Тота и отравление колодцев живых ради мертвых тайн, его настигли призраки Анубиса. Они не имеют плоти — лишь лунные серпы вместо пальцев, выкованные из замерзшего эха. Призраки рвут воздух вокруг головы шакала, в которую превратилось лицо жреца. С каждым взмахом серпа отлетают клочья безумия, обнажая пустоту. Черное пламя Дуата не греет и не освещает — оно выжигает саму память о свете, заставляя Анпу заново переживать каждый миг своей земной алчности. Лунные лезвия рассекают его горло всякий раз, когда он пытается вымолить прощение беззвучным криком, ведь тот, кто украл голоса у мертвых, должен вечно молчать в огне. Его наказание — это бесконечное отражение собственных преступлений, лишенное даже утешения забвения.
Контраст абсолютен. Там, в черном пламени, — дробящийся звук распада, бесконечный скрежет лунной стали о кости и запах озона перед бурей. Здесь, в золотом лотосе, — звенящая тишина, в которой два любящих сердца отбивают один ритм на двоих. Боль Анпу ищет выхода вовне, пытаясь заполнить бездну чужой смертью. Радость Джосера и Лейлы замыкается сама на себе, создавая собственную вселенную.
Внезапно черный огонь расступается. Сквозь пепел проклятой долины прорастает тонкий зеленый стебель. Он тянется сквозь слои Дуата вверх, игнорируя законы Осириса, презирая вес звезд. На его вершине медленно раскрывается второй бутон — точная копия того, что качается в солнечной лазури. Из черной тени навстречу своему мучителю выступает сам Инпу, Великий Балансировщик Весов. Но он не несет суда. Он лишь склоняет свою вытянутую морду, позволяя первой слезе упасть в разверстую чашу цветка. Слеза падает на язык обезумевшему Анпу, и впервые за вечность лунные серпы замирают. Жрец делает вдох, чтобы закричать, но вместо вопля из его шакальего горла выходит тихий шелест тростниковой бумаги. Чернота внутри него начинает редеть, уступая место глубокой, бархатной синеве полуночного неба.
Джосер чувствует эту дрожь через лепестки своего лотоса и крепче сжимает пальцы Лейлы. Она улыбается, запуская руку в золотые пряди фараона, и шепчет:
— Равновесие восстановлено. Даже яд может стать лекарством, если найдет свой цветок.
Над двумя мирами восходит двойное солнце. Одно — ослепительное, творящее жизнь для тех, кто научился любить. Другое — тусклое, жемчужное, дарующее покой тому, кто наконец-то начал забывать себя. А между ними, соединяя прах и вечность, бесконечно распускаются солнечные лотосы. Первый луч нового утра касается края черного бутона, и оттуда, пробивая твердую скорлупу отчаяния, показывается первый робкий золотой лепесток.

#эксперимент
Асгардский бестиарий , или Как приручить медовый месяц

Глава 1. Хитропопкость нюхлеров и уставший муж

Жизнь Ньюта Саламандера напоминала попытку удержать в одной руке взрывоопасную смесь из Флоббер-червей, а в другой — расписание уроков. 
Солнечный свет падал на его кудрявую челку, вечно закрывающую один глаз, заставляя веснушки сиять золотом. Он сидел за столом своего кабинета в Хогвартсе, окруженный горами пергамента.
— Папа, ты обещал показать нам гиппогрифа! — пищал Донни, дергая его за рукав мантии.
— И объяснить, почему лукотрусы жуют мои шнурки! — вторил ему Тонни, пытаясь оттащить маленького пушистого зверька от ботинка брата.
Ньют был куратором Пуффендуя, вел факультатив по уходу за магическими существами для первоклашек и отчаянно пытался придумать подарок на их с Гермионой первый настоящий медовый месяц. Они поженились всего три недели назад, но Министерство Магии уже требовало отчет о классификации румынских длиннорогов, которые сбежали из чемодана прямо в теплицы профессора Стебль.
В этот момент дверь распахнулась без стука. На пороге стоял он. Локи выглядел, как и Ньют, визуально юношей: копна ярко-рыжих волос, хитрая ухмылка и пронзительные желтые глаза волка, подведенные черной сурьмой так изящно, что это казалось естественным продолжением цвета радужки. За его спиной маячили восемь теней разного размера.
— Твой кабинет пахнет скукой и сушеными корнями мандрагоры, братец-Ньют, — промурлыкал асгардец, небрежным щелчком пальцев отправляя одного из нюхлеров Ньюта кататься по полу, как на коньках. Зверек счастливо повизгивал. — Я пришел спасать тебя от бумажной смерти.
Локи присел на край стола, сдвинув гору эссе третьекурсников. Двое мальчиков-первоклашек тут же спрятались за спину Ньюта, с благоговением глядя на принца.
— У меня нет времени на авантюры, Локи. Мне нужно найти идеальный сюрприз для Гермионы. Она заслуживает чего-то грандиозного. А я умею только прятать оккамиев в карманах.
Локи задумчиво почесал подбородок, отчего его серебрянно-черные с рыжим доспехи тихо звякнули. Из-за его плеча выглянула любопытная мордочка Слейпнира размером с пони.
— Мой дорогой друг, ты мыслишь слишком... биологически. Романтику нельзя классифицировать. Но ее можно украсть. Скажи, если бы у тебя была моя внешность, мой статус Принца Асгарда и мои чары, какой медовый месяц ты бы устроил своей жене?
Глаза Ньюта вдохновленно унесли ь к потолку. 
— О, мы бы гуляли по Радужному мосту без плащей-невидимок. Я бы показал ей звезды вблизи. И мы бы не боялись, что нас арестует Отдел обеспечения магического правопорядка...
— Идеально, — перебил Локи. — А теперь скажи мне, Рейнерис. Луна моего сердца. Если бы ты носила мантию вместо шелков, варила зелья вместо управления драконами и жила в замке со сквозняками, ты была б счастлива? - обратился он к девушке с белыми волосами и чёрными бровями, выходившей из портала следом.
Ньют приветственно кивнул, увидев жену Локи — точную копию Дейнерис Таргариен, но с чуть более спокойным нравом и любовью к магии.
— Тепла. Абсолютной тишины. И чтобы кто-то принес мне чай в постель, пока дети не требуют оседлать дракона. - рассмеялась она.
Они посмотрели друг на друга. В глазах трикстера плясали зеленые искры магии хаоса.
— Ну значит, по рукам! Обмен реальностями, — подмигнул он Артемису. — На одну неделю. 
Где-то под столом колония нюхлеров синхронно пискнула, предвкушая кражу блестящих пряжек с асгардских сапог.

Глава 2. Обсидиан, стрелки и запах старых книг

Магия обмена ударила по башне Астрономии ровно в полночь.
Когда вспышка угасла, Ньют посмотрел на свои руки. Они были затянуты в черную кожу перчаток. Его старенький твидовый костюм сменился тяжелыми пластинчатыми доспехами из вулканического стекла. Градиент его волос изменился: каштановые кудри перетекали в глубокий серый, затем в черный обсидиан, а кончики мерцали, словно далекие галактики. На бледном лице проступили едва заметные, тонкие черные стрелки в уголках век — фирменный штрих Локи.
Он подошел к зеркалу. На него смотрел юный, почти мальчишески тонкий он сам. Только взгляд оставался чуть взрослее- ньютовским — добрым, встревоженным и полным любви ко всему живому.
Тем временем в подземельях Хогвартса старый костюм-тройка трещал по швам на широких плечах иллюзии. Локи-"Саламандер" поправил сползающую на желтый глаз кудрявую рыжую челку. От него пахло типографской краской, библиотечной пылью и мятными леденцами. 
Первым делом истинный Етунский асгардовец отправился знакомиться с выводком Ньюта. 
Тонни и Донни смотрели на «нового учителя» с подозрением.
— Вы правда знаете все про морщерогих кизляков? — спросил Донни.
Локи закатил глаза, скопировав утомленный вздох настоящего Ньюта.
— Кизляки — это скучно. Позвольте представить вам настоящую фантастическую тварь.
Он щелкнул пальцами. Из воздуха материализовался маленький зеленый лукотрус, который деловито поклонился мальчикам. Затем второй, третий... Вскоре весь пол кишел волшебными созданиями. Лукотрусы начали строить детям шалаш из веток мандрагоры, а Локи, сидя на корточках, абсолютно искренне смеялся, когда крошечный нюхлер попытался проглотить пуговицу с его жилета. Дети визжали от восторга. Впервые за долгие годы трикстер чувствовал себя не принцем, а просто любимым взрослым.
Настоящий же Ньют в Асгарде столкнулся с проблемами иного масштаба.
Гермиона стояла посреди тронного зала, скрестив руки на груди. Восемь пар глаз смотрели на него выжидающе. 
Двое юношей в золотых гвардейских латах (Нарви и Вали) держались за рукояти мечей. Между ног «Ньюта» протискивался гигантский волк Фенрир, игриво клацая зубами размером с кинжал. Под потолком шипел Мировой змей Ёрмунганд, свернувшийся кольцом на люстре. Рядом фыркал восьминогий жеребец Слейпнир, роняя слюну чистого серебра.
Из тени выступила девушка с синеватой кожей — Хель, наполовину прекрасная, наполовину разлагающаяся.
— Вы пришли исполнять временно обязанности отца?, — прохрипела она с подозрением. — Ох, найдись на это вам удача всех 9 миров.
Рядом крутились двое мелких шкодов — Лейрини и Скайгар. Девочка дергала «Локи» (она знала, что облик меняется богом иллюзий чаще шлема с рогами :) ) за обсидиановую кирасу:
— Папа, папа! Фенрир съел мою куклу! Сделай что-нибудь!
Ньют глубоко вдохнул. Страх испарился, уступив место профессиональному интересу зоолога.
— Так, леди Хель, ваше управление мертвыми сегодня отменяется, идите помогать брату пересчитывать руны на колоннах, это успокаивает. Нарви, Вали, отставить бдительность, ваш отец просто сменил имидж.
Он опустился на одно колено перед девочкой, совершенно не обращая внимания на нависающего над ним гигантского змея.
— Лейрини, кукол едят только невоспитанные щенки. Фенрир, выплюнь. Это пластик, у тебя будет несварение девяти миров. Хороший песик...
Огромный волк послушно раскрыл пасть и выплюнул резиновую голову. Ньют погладил его по чешуйчатому носу. Слейпнир радостно заржал и ткнулся ему в плечо бархатной мордой.
Дети переглянулись. Этот странный, похожий на мальчика, мужчина в доспехах отца излучал такое абсолютное спокойствие, что даже Хаос решил взять выходной.

Глава 3. Чай, звезды и непарнокопытные объятия

Неделя началась с катастрофы взаимовыбора подарков.
Гермиона сидела в уличном кафе Асгарда, закутанная в красивое платье с перевезями шелков и с причёской полукоужий из волос, что так любила подруга. Напротив нее, болтая ногами в тяжелых сапогах, сидел подросток странного цвета волос с чертами лица ее мужа.
— Э...Локи? зачем мы здесь? — спросила она, грея ладони о чашку с чаем. — И где Ньют?
— Это я, Мони, — погладил воображаемого Цербера Ньют и даже его оба магических хлыста, с огнем и льдом, владением которых научил его Локи, сверкнули чистым обожанием прекрасной хрупкой девушки. — Сегодня ты богиня не только в моих глазах. 
Он повел ее не во дворец, а в Великую Библиотеку Асгарда. Там, среди бесконечных стеллажей, Ньют читал ей вслух земные книги, которых никогда не было в Девяти мирах. Он заваривал ей чай с бергамотом, потому что запомнил, как Ньют суетился вокруг термоса в Запретном лесу. Гермиона смотрела на этого волшебного странного мальчика, который сейчас неуклюже, но очень старался быть заботливым, и понимала, насколько сильно ее тихий муж устает носить на своих плечах целый мир магической экологии.
В это же время Локи вел Рейнерис на самую высокую башню Хогвардса.
Там не было ветра — Ньют сплел купол теплого воздуха, точно такой же, каким накрывал палатку в джунглях Амазонии.
— Закрой глаза, — попросил трикстер.
Когда она открыла их, небо над ними исчезло. Башня висела в открытом космосе. Вокруг медленно проплывали туманности Андромеды, кольца Сатурна казались совсем близко, а пульсары отбивали ритм сердца.
— Ты перенес сюда половину обсерватории, — прошептала Рейнерис, прижимаясь к его доспеху, холодному снаружи, но горячему внутри от магии владельца.
— Только ту часть, которая влезла в карман, — смущенно признался её супруг, поправляя чужую челку. 
Она подняла на него лицо. В свете звезд шерсть его пальто казалась мягким бархатом.
— Знаешь, — сказала она тихо, — Дени всегда хотела править. А я всегда хотела просто смотреть на звезды с тем, кто понимает их язык. Спасибо, что открыл этот мир ради меня.
Локи покраснел до самых обсидиановых стрелок на веках.
Вечером случилась вторая катастрофа.
Лейрини и Скайгар решили, что новый папа должен научить их летать. Не на лошадях. Сами.
Ньют схватил детей за руки.
— Правило номер один полета без метлы: группируемся! — крикнул он голосом человека, тысячу раз падавшего с деревьев вслед за лунтеленями.
Они взмыли над крышами Асгарда. Ньют использовал легкую левитационную магию, направляя их полет между шпилями, пока дети визжали от счастья. Для них он был самым лучшим папой на свете — папой, который умеет превращать падение в американские горки.

Глава 4. Хитропопкость возвращается

На шестой день планы дали сбой.
Колония нюхлеров, увязавшаяся за Локи в Хогвартс, обнаружила сокровищницу Одина. Маленькие воришки обладали иммунитетом к асгардской магии, и через час половина казны лежала в чемодане Саламандера, который Локи оставил в кабинете Трансфигурации.
А в Асгарде Хель привела «папу-Ньюта» в свои владения.
— Здесь грустно, — констатировала она.
Ньют, сидящий на троне из костей, осмотрел серые равнины.
— Неправда. Здесь отличный состав почвы для лунных цветов. Им нужна вечность, чтобы распуститься. Давай посадим сад? Для мамы. Ей понравится встречать души цветами.
Хель впервые за столетия позволила себе слабую, почти детскую улыбку.
Но финал наступил внезапно.
Гермиона и Рейнерис встретились в межпространственном коридоре, который любезно открыл Один, заподозрив неладное. Женщины остановились, разглядывая друг друга.
Гермиона увидела в Рейнерис ту королевскую стать, которой ей иногда не хватало в министерских коридорах. Рейнерис увидела в Гермионе стальной стержень интеллекта, способный удержать любого мужчину лучше любых цепей.
— Твой муж делает лучший в мире чай, — сказала Гермиона.
— А твой строит галактики из бытовых чар, — ответила Рейнерис. — Кажется, наши мужчины окончательно запутались, кто чья жена.
Они рассмеялись. Смех двух сильных женщин эхом отразился от стен реальности, и магическая печать договора начала трескаться.

Эпилог. Обратная аппартация

Возвращение произошло в главном зале Хогвартса.
Ослепительная вспышка.
Ньют снова стал собой: молодой, но постарше :) вид, веснушки, испуганный взгляд. Рядом с ним тяжело дышал Локи, вновь облаченный в оранжево-черную кожаную броню, но почему-то крепко сжимающий в руках учебник «История Хогвартса». 
Их жены стояли напротив. Гермиона куталась в роскошную меховую накидку с вышивкой в виде драконов, а волосы Рейнерис украшали скромные школьные шпильки с гербом Пуффендуя.
— Простите, — одновременно сказали оба мужа.
Гермиона подошла к Ньюту, взяла его грязное от звездной пыли лицо в ладони и поцеловала.
— Это был самый безумный, самый громкий и самый теплый медовый месяц в моей жизни, — прошептала она. — Особенно библиотека.
Рейнерис мягко коснулась губ Локи.
— А я поняла, что управлять миром гораздо проще, если сначала научиться правильно гладить лукотрусов, — улыбнулась она. — И твои дети замечательные. Даже тот, у которого рожки.
Из-под преподавательского стола выбрались последние два нюхлера. Один тащил в зубах Рубин Судьбы, второй — самопишущее перо Северуса Снейпа.
Локи щелкнул пальцами, возвращая рубины на место и очищая память декану Слизерина.
— Что ж, — сказал он, глядя на довольных жен. — Думаю, должность преподавателя Ухода за магическими существами в следующем году стоит внести в мое резюме. Асгардская гвардия слишком предсказуема.
— А я попрошу у Минервы отпуск, — пробормотал Ньют, доставая из рукава слегка дымящуюся плюющуюся соплохвостиком указку. — Нужно проверить, как там приживаются лунные цветы в садах Хель.

PS
Профессия, диплом и врожденный дар определяют наш путь, но не делают нас цельными. Иногда, чтобы понять глубину любимого человека, нужно примерить на себя тяжесть его доспехов или хрупкость его любимых книг. Ведь настоящее волшебство заключается не в том, чтобы построить замок или укротить дракона, а в том, чтобы на мгновение увидеть мир глазами того, кого любишь, и принести ему именно то тепло, которое он прячет глубже всех своих тайн.

#байка
Братья по... Юности
(С признательностью, Катарине и Swet_lanohka)

Однажды... в кабинете Ньюта Скамандера (впрочем, как всегда) пахло озоном, старой кожей и чем-то неуловимо сладким, как пыльца лунного камня. Огромный рабочий стол был завален пергаментами с зарисовками нюхлеров, а в углу мирно похрапивал гром-птица Фрэнк, укрытый старым пледом. 
Ньют проснулся от того, что его нос зачесался. Он попытался потереть его привычным жестом — рукавом своей знаменитой синей куртки, но пальцы наткнулись на нечто совершенно иное. Кожа была гладкой, без единой морщинки усталости. Нос, который он вчера умудрился разбить о дверцу клетки камуфлори, выглядел девственно чистым, если не считать старого шрама у переносицы. 
Он подскочил к зеркалу над раковиной для мытья котлов (которую держал исключительно для купания детенышей окками) и замер. Из мутной поверхности на него смотрел мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати. Рыжеватые кончики волос на затылке торчали самым непокорным вихром на манер причудливого одуванчика, веснушки густо обсыпали вздернутый кончик носа и высокие скулы, а припухлые губы обиженно дрогнули. Глаза, теперь казавшиеся больше, остались прежними — огромными, полными вселенской доброты и тревоги за каждую букашку. Но лицо было юным. Настолько юным, что Ньют почувствовал себя экспонатом собственного справочника.
— Мерлинова борода… — пискнул он голосом, сорвавшимся на фальцет.
В этот же миг из-за стопки книг «Фантастические твари и где их найти» донеслось сдавленное шипение. Полированная столешница задрожала, книги поехали вбок, и оттуда, словно змея из норы, вывернулся Локи.
Только это был совсем не тот асгардский принц, которого знал магический мир. Это был рыжий подросток с изящными, чуть хищными скулами и высоким лбом. Его глаза горели желтым волчьим огнем, подведенные той самой черной краской, которая делала взгляд таким пронзительным. Тонкий прямой нос, тонкие, но удивительно красивые губы и брови, которые даже в подростковом возрасте сохраняли царственную суровость.
Локи оглядел свои руки, ощупал лицо, дернул себя за, казавшуюся теперь длинной рыжую косичку, и издал звук, средний между рыком раненого фенрира и визгом первокурсницы, увидевшей пикси.
— Что ты сделал со мной, дед на эликсире?! — наотмашь взвыл он, хватая тяжелое пресс-папье в виде василиска и замахиваясь на Ньюта.
— Я ничего не делал! — Ньют инстинктивно выставил вперед чемодан с волшебными зверятами, прячась за ним. — У меня те же проблемы!
— Ты выглядишь так, будто тебя только что отчислили из третьего курса Хогвартса за взрыв туалета Миртл! — прорычал Локи, наступая. В своем новом теле он двигался стремительно, но координация еще подводила: он запнулся о хвост спящего Фрэнка.
Пока они барахтались на полу, пытаясь понять природу катастрофы, палочка Ньюта сама выпрыгнула из кармана. От ужаса и желания защитить свое личное пространство она исторгла Патронуса.
Обычно это был грифон или, в моменты крайнего душевного подъема, феникс. Но сегодня из палочки вырвалась ослепительная вспышка, и посреди кабинета материализовался единорог. Настоящий, жемчужно-белый, с витым рогом, сияющим мягким светом. Единорог фыркнул, тряхнул гривой и, цокая серебряными копытцами по паркету, бодро поскакал прямо сквозь стену лондонского таунхауса, оставив в кирпичной кладке дыру идеальной формы подковы.
— Твое мать, магия сошла с ума вконец! — простонал Ньют, глядя на свежий сквозняк.
— Да, — прищурился Локи, мгновенно становясь серьезным. Его звериная желтизна в глазах сменилась холодным расчетом. — а потом... пошла домой. На Радужный мост. И судя по траектории, твой конь сейчас шугает Хеймдалля.
Тор сидел на троне отца, закинув ноги на ручки, и методично опустошал бочонок эля. Рядом с ним, свернувшись клубком тумана, дремал прекрасный конь Слейпнир. Громовержец был навеселе и пребывал в состоянии философского благодушия после очередной попытки предотвратить конец света путем профилактического избиения великанов.
Радужный мост содрогнулся. Вороны Одина едва успели пригнуться, когда мимо них пронесся светящийся единорог. Он промчался по Биврёсту, элегантно перепрыгивая через разряды молний, и нырнул в портал, ведущий прямо в Асгард.
Единорог приземлился точно на спину Слейпнира. Тот спросонья взбрыкнул, но потом заинтересованно ткнулся мордой в серебристый бок гостя. 
Тор икнул, отставил кружку и уставился на волшебное животное.
— Ого, — пробасил он. — А я думал, это пони Суртра сбежали. Значит, можно поздравить с пополнением? — Тор кивнул на Ньюта, который как раз вылетел из портала следом за своим Патронусом, красный от бега и смущения.
— Какое пополнение?! — возмутился тот. — Это мой Патронус! Он просто…
— …решил скреститься с моим сыном, — закончил за него голос Локи. 
Бог коварства шагнул из тени колонн. Подростковый возраст лишил его движения плавности опытного убийцы, придав им угловатости уличного кота.
— Тор, — прошипел етун, сжимая кулаки. — Если это твоих рук дело ради очередного тупого розыгрыша, клянусь Иггдрасилем, я засуну Мьёльнир тебе прямо в…
— Эй-эй, полегче, братец! — Тор вскочил, добродушно улыбаясь. — Папа бы расстроился, если бы ты испортил новый пол ударом молнии. Кстати, отличная новая версия. Тебе идет быть похожим на тощего лисенка.
Локи зарычал, но прежде чем он успел метнуть свой магический топорик с гонем, Тор затянул во все горло, размахивая кружкой:
— Ты куда, Локи? Быстрей б! Чухнуть от жены, от детей!
Из соседнего зала раздался грозный рык Рейнерис Таргариен, перемежающийся отборным английским матом Гермионы Грейнджер:
— ТОРУНДИС ОЛАФСДОТЕР, ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ ЗАТКНЕШЬСЯ, Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ ВЫМЫТЬ ВСЕ КОТЛЫ В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ ЗА ДЕСЯТЬ ЛЕТ ВПЕРЕД!
Девушки присоединились к ним, переместившись через нестабильный портал, который открыл, сбегающий от единорога, Хеймдалль. 
Тор моментально присел за трон, прикрыв голову руками.
— Как тут оказались ваши девки?! И...СТОП... Они... тоже… помолодели!? — с шепотом ужаса спросил Громовержец, разглядывая идеальную укладку волос самого Одина, (который вышел на шум, опираясь на Гунгнир), куда-то пятясь под шумок))). Всеотец выглядел максимум на 12 мидгардских лет, повязка с "вороньим" зрачком предвкушала... новый трындец масштаба 9 миров 
Он вздохнул, посмотрел на своего младшего сына, пытавшегося мило-потешно, но безуспешно, достать топориком со льдом, забравшегося на припотолочкную золотую балку, первого, затем на красного от стыда английского магозоолог, не знавшего, кого и ловить, чей единорог уже вовсю играл в флиртующие догонялки со Слейпниром вокруг Золотого трона.
— Мальчик мой, — обратился Всеотец к Локи. — Не нужно угрожать брату. Во-первых, молот его теперь больше твоей головы размером, ты его просто не поднимешь. Во-вторых, Тор здесь ни при чем. Почти.
— Почти?! — хором взвыли оба новобращенных в подростков.
Один устало потер переносицу.
— Вседержитель решил провести небольшую дипломатическую операцию. "Маглы" :) слишком часто пытались уничтожить Мир Волшебства. Чтобы окончательно исключить рецидивы Рагнарёка, я решил связать самого необычного мага и самого переменчивого аса. Магия Мидгарда оказалась весьма кстати. Скрестить хаос с гармонией… Получилось интересно. Побочный эффект — вечная юность. Теперь вы братья-близнецы по крови магии. Добро пожаловать в семью, Артемис. И да, поздравляю. Твой Патронус оказался дамой.
— Это девочка? — смущённо притих Ньют. — Я всегда думал, что Мой Патронус был мальчиком! Я называл его Персиваль!
Единорог обернулся, презрительно фыркнул кокетливым, девичьим манером, и демонстративно ударил копытом.
Саламандер побледнел.
— Ой.
В этот момент двери распахнулись снова. По коридору, звонко цокая, бежал Тор, вернувшийся. За ним, весело ржа и оставляя следы звездной пыли, неслась целая охапка крошечных существ. Это были пегасики. Размером с крупного мопса, темно-красные, переливающиеся чернотой, с пушистыми крыльями из тумана и маленькими золотыми рожками на лбу. Их было восемь. Они накинулись на него с щекоташками. Каждый пытался оттолкнуть другого от шеи смешливого бородача.
— Папа, смотри! — восторженно крикнул подросток-Локи, подбегая к Одину. — У меня снова родились внуки! Восемь штук! И они плюются радугой, когда чихают!
Один развел руками. Счастливый Тор положил кучу-малую на пол, потешно проплясал возле трона, маскируя этим то, что потянулся опять к элю и загоготал:
— Ну вот! А говорил — нет пополнения! Можно начинать строить детский зверинец!
Всеотец посмотрел на счастливого брата Локи, на ошарашенного Ньюта, пытающегося классифицировать туманных пегасиков, игравших непоседливые в догонялки прямо в воздухе («Так, окрас наследуется по отцовской линии, а туманная структура — от матери-патронуса…»), и понял, что педагогику пора менять на радикальные меры. 
Он отвесил Тору такой смачный подзатыльник, что шлем слетел с головы Громовержца.
— Марш стричь брата! — рявкнул Один. — Он выглядит так, будто его жевала жаба Фарбаути. А ты, Саламандр, бери справочник и записывай. Кажется, у тебя появился новый вид: *Equus Patronum-Celestis*. И найди им корм. Судя по тому, как они пытаются сожрать гобелены, они всеядные.
Жизнь в Асгарде превратилась в череду сказочных, абсолютно безумных приключений. Ньют обнаружил, что Вечная Юность имеет массу преимуществ. Ему больше не нужно было варить омолаживающее зелье, которое вечно отдавало лягушачьей икрой. Зато его выносливость возросла десятикратно. Вместе с внешне оставшимся пятнадцатилетним Локи они облазили все корни Иггдрасиля. 
Их главным развлечением стали гонки. Ньют верхом на белоснежной единорожице (которую пришлось переименовать в Персефону), а Локи — оседлав сразу троих своих старших пегасиков, сцепившихся хвостами. Они носились над облаками, пока однажды не свалились прямо в сад Фрейи. Богиня любви сидела в беседке, перебирая руны, и вязала крошечный свитер. При виде двух мальчишек на мифических зверях она лишь меланхолично заметила:
— Наконец-то в Асгарде появились нормальные дети. Только вытрите копыта о коврик, Персефона опять оставляет радужные пятна.
Самым сложным испытанием стала примерка одежды.
— Я не надену эти кожаные ремешки! — возмущался Ньют, отбиваясь от валькирий-портних. — Мне нужна вентиляция для чешуйчатых поркупинов! И карман для нюхлера!
— А мне нужен воротник повыше, чтобы скрыть укусы этих мелких паршивцев! — вторил ему Локи, пытаясь отпихнуть ногой особо наглого пегасика, который пытался отгрызть пряжку с его сапога. — И почему у них зубы?
— Потому что папа сказал, что истинный ас должен кусаться первым! — пропищал один из малышей на слейпнирском , выплевывая кусок рога от его шлема-короны.
Гермиона Грейнджер ступила на золотой мост, осмотрела свой идеальный овал лица, отсутствие морщин у глаз и роскошную гриву каштановых волос.
— Десять баллов с Гриффиндора Тору, — выдохнула она, но глаза ее сияли. — Артемис, нам больше не нужно тратить состояние на корень мандрагоры. Мы бессмертны и прекрасны. Я смогу перечитать всю библиотеку Британского музея, не боясь деменции!
Рейнира Таргариен появилась верхом на драконе, позже, спустилась на землю величественно, как королева. Однако, взглянув на зятя, она не смогла сдержать смеха. 
— Локи, посмотри на себя! — воскликнула она, обращаясь к подошедшему принцу Асгарда. — Теперь, когда ты выглядишь младше моих дочерей, может, Деймон, наконец, перестанет называть тебя «старым развратником» и примет в семью полностью? Тем более, что твоя скрытная фея-теща полностью тебя поддерживает!
Вечером состоялся пир.
Огромный зал Валхаллы сиял. За длинными столами сидели свита Лаувэйи, двери загораживал Снейп, с кастрюлей пирожков, что сказал, что будет стоять в проёме, пока "бедный худенький мальчик" не доест последний) и даже делегация из Вестероса, а Нотт и Хель все расчесывали всех малышей Слейпнира и Персефоны и гладили, гладили их и расчесывали. 
Ньют сидел рядом с Локи. Перед ними поставили блюдо с жареным ягненком.
— Знаешь, — задумчиво протянул Локи, накручивая на вилку золотую макаронину. — Когда Один приказал Тору подстричь меня, я хотел превратить ножницы в змей. Но потом подумал… У меня никогда не было такого прекрасного детства. Даже когда я был ребенком.
— У меня тоже, — тихо ответил Ньют, поглаживая Тонни и Донни по макушке, что с двух сторон прижималась к нему, они украли ключи от портала у Радужного моста и не собирались их никому отдавать, кроме любимого сливного приёмного папы . — Только тогда надо мной ещё и смеялись. А теперь есть друзья, что смеются вместе со мной. Хотя, боюсь, если мы встретим Хагрида, он усадит меня за парту, перепутав с учеником Пуффендуя.
Локи поперхнулся элем.
— Пусть только попробует. А мне надо беречься Нарви и Вали. Если они увидят меня такого, то решат, что у них внезапно появился ещё один младший братик-конкурент за внимание мамы.
За соседним столом сидела Рейнерис. Услышав слова Локи, она поцеловала его в щечку:
— Мы все любим тебя, любого. Но не поддавайся усидившемуся желанию побаловаться по-мальчишьи, шаловливый затейник. Разве что... На Амбридж можно спустить твоих новых внуков, посмотрим, как она справится с толпой туманных пегасиков.
Над столами стоял гул голосов, смех и звон кубков. Тор, восседавший во главе стола, поднял чашу:
— За Вечное Перемирие! И за семью! и... за 8 маленьких чудиков!
Один, выглядящий счастливым и беззаботным, как вдруг... дал сыну легкий отеческий подзатыльник, точь-в-точь как давеча в кабинете.
— Сначала научи их пользоваться салфеткой, Громовержец, — проворчал он, пряча улыбку в черных локонах. 
Где-то под столом маленький пегасик с аппетитом грыз ножку королевского кресла, а единорожица Персефона слизывала с пола разлитый мед, оставляя за собой дорожку чистого золота. Сказка их только начиналась