Правила форума
Устали за день и хотите немного расслабиться и послушать какую-нибудь захватывающую историю? Или поделиться своей? Тогда милости просим вас на кухню к старине Рокфору - место всевозможных баек и рассказов, не связанных с м\с!
Огонь в костре трещал, выплёвывая в чернильное небо снопы оранжевых искр, похожих на умирающих светлячков. Эд КОллет, юный антропоморфный лис с массивной серебряной каффой, оттягивающей левое ухо, откусил от куска домашнего пирога с клубникой. Тягучий, густой сок брызнул на его подбородок. Он слизнул его быстрым, розовым движением языка и блаженно зажмурился.
Мадлена, его девушка - фурри-лисичка, наблюдала за ним, подперев щёку кулаком. В её ухе покачивалась крупная серьга в стиле бохо, ловя отблески пламени. У обоих на стыке шеи и ключиц темнели татуировки: у парня-лиса — стилизованный цветок из четырёх перьев с лисьей лапкой-сердечком в центре, у лисички — изящный ловец снов. Их короткая, кофейно-искристая шерсть в свете костра казалась живой, дышащей.
— Ммм, — промычал Эд, прожевав. — Это просто преступление. Так вкусно и так вредно. Я чувствую, как мои артерии покрываются сахарной глазурью.
Мадлена тихо рассмеялась, звук был похож на хруст сухих листьев.
— Не ворчи, Эдди. Ты же знаешь, я пеку только для тебя. И потом... — она хитро прищурила свои янтарные глаза. — Ты ведь не просто так любишь всё самое калорийное.
Эд замер с набитым ртом. Он проглотил кусок и облизал пальцы, испачканные в сахарной пудре. В его взгляде мелькнула тень. Та самая тень, которая появлялась каждый раз, когда он смотрел в зеркало и видел не просто лиса, а нечто... меняющееся.
— Ты про слухи обо мне? — тихо спросил он, глядя не на неё, а в огонь. — Про "дурной глаз"?
Мадлена подвинулась ближе. Их плечи соприкоснулись. Она положила свою ладонь на его руку.
— Да. Расскажи мне. Я хочу знать всё.
Эд глубоко вздохнул. Запах дыма смешивался с ароматом клубники и её собственным запахом — тёплым, мускусным, родным.
— Это было давно. Ещё когда мы были малышами и роняли ползунки в погоне за сосками друг друга по заднему двору у Биллингсли. Помнишь старого лиса Кински? Того, что жил в трейлере у старой свалки? Все его боялись, говорили, что он ест крыс и насылает порчу.
— Я помню. У него был один глаз, затянутый бельмом.
— Точно. Мы с парнями... мы были глупой мелкотой. Решили подшутить над Кински. Не просто подразнить, а по-настоящему напугать. Мы закидали его трейлер жирными червяками и худыми кукурузками. А я... я был заводилой. Я подошёл к этому старому пню вплотную и сказал... — Эд сглотнул. — Я сказал: «Эй, кусок белой плеши! Что тебя держит на этой помойке?». А потом я украдкой ковырнул до дырки ему гвоздем ботинок.
Мадлена погладила его хвостом по шее, успокаивая.
— И что он сделал?
— Он не разозлился, но это лишь могло показаться. Он... Внимательно на меня посмотрел и улыбнулся. Оскал был страшнее любого ора. Он прямо впился в меня своим единственным глазом и сказал им, как будто, без слов: «Жир и голод, мальчик-лис. Ты будешь жить в их плену».
Эд замолчал. В лесу ухнула сова.
— Поначалу ничего не было. А потом... начались колебания. Это похоже на оборотня из дешёвых фильмов ужасов, только вместо меха и клыков — жир и кости. И это... это жутко.
Он встал и отошёл от костра на пару шагов, повернувшись к ней спиной.
— О нет! начнётся скоро!... Уходи!
Он начал меняться прямо на глазах (было полнолуние как раз и приближалась глухая ночь). Это не было плавным процессом. Его тело пошло буграми, словно под кожей перекатывались невидимые валуны. Кофейная шерсть не росла, а словно заплывала жиром. Линия челюсти сгладилась, исчезла шея, превратившись в единую массу с плечами. Живот выпятился вперёд огромным шаром. Руки стали похожи на перевязанные сардельки.
Эд Коллет превратился в шарообразную гору плоти. Его движения стали медленными, тяжёлыми. Он повернул голову — это далось ему с видимым трудом — и посмотрел на Мадлену мутным, но всё ещё своим взглядом. Его неповторимая спутница не ушла, несмотря на его мольбы и оханья, она твёрдо стояла с намерением пройти весь его ужас, не бросая его, до конца!
— Вот так, — его голос стал глухим и низким, доносившимся словно из глубокого колодца. — Это сглаз ожирения. Оно приходит циклами. Я не могу это контролировать. Когда я такой... — он попытался поднять свою чудовищно толстую руку и уронил её с глухим шлепком о бедро, — ...я хочу только есть. Это не голод, Мадди. Это одержимость. С 23.23 до полночи... Я готов сожрать всё: холодное, горячее, жидкое, твердое, кислое, перченое, саму реальность. Мой желудок — бездонная яма. А потом, чётко с 00.23 и до 1.00 приходит другое... желание спать. Я хочу свернуться в клубок под одеялом из темноты и спать вечно, даже если это будут кошмары, или лабиринт из снов, иль, напротив, пустота вместо них.
Он издал звук, похожий на стон или всхлип.
— Это ужасно давит не только физически. Душу и рассудок тоже расплющивает в блин.
Мадлена медленно поднялась на ноги. Она подошла к нему вплотную, запрокинула голову и уткнулась своим влажным носиком ему в нос — или туда, где он должен был быть под слоями жира.
— Я здесь, Эдди, — прошептала она так тихо, что треск костра почти заглушил её слова.
Она погладила его по тому месту, где должна была быть спина. Лисичка отважно подкармливала заколдованного возлюбленного все время до стука стрелок... На 00.12.
И тут началось обратное превращение.
Это было ещё страшнее. Жир не просто уходил — он таял со скоростью тающего мороженого на раскалённом асфальте. Кожа обвисала складками, которые тут же натягивались до предела. Кости проступали сквозь плоть с тошнотворным хрустом и скрипом, будто кто-то мял сухую ветку. Эд начал уменьшаться в размерах с пугающей быстротой. Огромный шар схлопнулся до размеров обычного лиса, и
... Худее, куда худее, за считанные секунды.
Он стоял перед ней истощённый до предела: кожа да кости, обтянутые сероватой шерстью. Его глаза ввалились в череп так глубоко, что казались двумя чёрными дырами на иссохшем лице.
— А так... — прошептал скелетоподобный Эд дрожащим голосом, закрывая глаза, не в силах побороть сон. — ...я становлюсь «тающим». Я не чувствую своего тела. Оно как чужое. Ветер продувает меня насквозь через ребра. И единственное желание... единственное спасение от этого холода и этой потерянности внутри... это сон. Я хочу забиться в нору и спать 888 тысяч лет минимум.
Мадлена обхватила его руками-лапками за эту костлявую грудную клетку и прижала к себе изо всех сил.
— Хватит! Прекрати! Вернись ко мне!
Она принялась гладить его по голове, по короткой кудрявой чёлке набок, по дрожащим ушам с массивной каффой.
Её тепло и запах подействовали как якорь, лис с усилием открыл глаза. Тело Эда вдруг... перестало конвульсивно содрогаться от трансформации. Он судорожно вдохнул её аромат и начал возвращаться в своё нормальное состояние — то самое кофейно-искристое тело с градиентом оттенков, которое она так любила гладить. Что это было - просто ход напророченной роковой закономерности? А может, то любовь?
Он обмяк в её объятиях, дрожа всем телом.
— Прости... я... Я так боюсь тебя потерять, ты видела меня... таким...
Мадлена отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза — теперь уже нормальные глаза её любимого Эда.
— Ты меня не потеряешь, каким бы ты ни был, глупый!
Она взяла его за руку и силой потянула обратно к костру, усадила на бревно-скамейку рядом с собой.
— Ешь, — строго сказала она и вложила ему в руки остаток пирога на тарелке.
Эд посмотрел на неё с благодарностью и отчаянием одновременно.
— Но Мадди... я чудовище.
— Нет! Ты мой лис! Ты Эд Коллет! И ты не один в этом! Ты слышишь? Не один!
Она взяла кусок пиццы из коробки у костра и начала кормить его с рук, как маленького щенка.
— Когда ты похудеешь до костей... я буду согревать тебя своим хвостом и рассказывать истории нашего детства у такого же костра! А когда ты станешь ... большим... я буду читать тебе вслух книги о космосе или просто сидеть рядом и держать тебя за руку! Мы справимся!
Эд ел пирог и пиццу вперемешку с её словами и своими слезами облегчения. Он чувствовал вкус томатного соуса во рту — такой же острый и настоящий, как её чувства к нему.
Они просидели так до совсем глубокой ночи. Костёр догорел до углей, которые светились ровным малиновым светом. Они делили томатный сок из одного стакана (Эд пил через край), их хвосты были переплетены слегка под пледом.
Мадлена положила голову ему на плечо.
— Знаешь что? — сонно пробормотала она. — Может быть... может быть, это и не нашептал глаз лиса?
Эд зарылся носом в шерсть у неё на макушке.
— А что же?
— Может быть... это просто цена? Цена за то счастье - быть живым? За то, чтобы чувствовать всё так остро? За то, чтобы потом ценить нормальное состояние? Ведь ты же знаешь: когда ты худой как щепка или огромный как дом... ты всегда возвращаешься ко мне таким вот... моим любимым Эдди.
Эд ничего не ответил. Он лишь крепче прижал её к себе и закрыл глаза.
Над лесом висела полная луна — огромная, молочно-белая сфера в бархатной черноте неба. Она освещала две фигуры у догорающего костра.
А может быть, где-то далеко отсюда старый трейлер у свалки скрипнул ржавой дверью от порыва ветра? Или это просто сова снова решила поохотиться? Ответа нет. Костёр погас окончательно, оставив лишь тепло углей под слоем пепла да два переплетённых хвоста кофейного цвета с искрой звёздного света в шерсти.
#вариация
(Высокий уровень +18!)
Эпитафия "Красоте"
Пролог: Цена спасения
Ещё восемь лет назад Антонио был лучшим киллером в мире, вполне терпимым ко всем сторонам морали и условий своего неблагодарного труда. Но уже тогда нельзя было не заметить, что в сорок восемь его лицо носило следы, накопившиейся столь долго и много, разочарованной усталости и груза смертей, однако взгляд оставался сосредоточенным и точным.
Всё изменилось на восьмой день его службы очередному хозяину, Волтеру - свершилось покушение. Когда снайперская пуля выбила Антонио глаз, он рухнул, прикрывая своим телом того, кого должен был бы убить, если б знал, каким человеком на самом деле был наниматель. Он выжил.
А чтобы сохранить жизнь своей невесте - Габриэлле, похищенной людьми этой мрази, вскоре заключил сделку с этим дьяволом во плоти. Инъекция «Красоты» (якобы, чтоб не узнали лица конкуренты), и подпись, с завязанными глазами, на ряде бумаг ("суперсекретной скрытности"). Препарат вернул ему молодость, превратив вновь в двадцатитрехлетнего, словно аристократа, с интересными скулами, бровями и черными глазами. Но цена была непомерно высока — вечное рабство.)
I: Заложница иллюзий
Габриэлла почти не помнила их историю и порой считала жениха мертвым. Ей это говорили уже восемь месяцев, пока она была в заточении похитителя и ей вводили препарат микро-дозами. Её уникальная красота альбиноса с розовыми пятнышками за это время окончательно исчезла. Теперь она — смуглая брюнетка с длинными прямыми волосами и хрупкой фигурой, что живет в золотой клетке, лишенная воли. Сам Волтер, из толстого плешивого деда, превратившийся, благодаря "Красоте", в атлетичного рыжего юношу с пирсингом-каффой и татуировкой из колец на торсе, приходит к ней, не как тюремщик, а как хозяин новой игрушки.
Вот и сейчас, как много раз до этого, он садится рядом на диван, его рука ложится ей на колено. Габриэлла замирает, парализованная страхом и химическим туманом в голове.
— Ты прекрасна, — шепчет он, проводя пальцем по её шее. — Идеальный образец "Красоты". Ты ведь не расскажешь, что жалкие людишки никогда не получат в массы чистый концентрат препарата. Они будут довольствоваться лишь пробными дешевыми черновиками, которых можно наштамповать, и быстро, и экономно, а постареют ли они, или станут уродами... Нас это не волнует, они ж сами повелись на рекламный ролик, что я готовлю, сами заплатили за иллюзию "Красоты".
Он хохотнул и его рука задержалась на завязке её блузки.
- Ты чудовище! - отшатнулась девушка.
- Считай меня кем, тебе вздумается, но ты будешь тем, кем я захочу, твой наёмник не придёт тебе на помощь, если вздумаешь дурить!
С этими словами он дал ей пощёчину и вышел.
В дверях стоит наемник-охранник, ухмыляясь. Волтеру нравится унижать её, ломать остатки гордости, на глазах у своих цепных псов. Габриэлла смотрит в пол, чувствуя, как внутри нарастает глухая пустота. Она больше не помнит, кто она такая, ничего, кроме одного имени, которое боится произнести даже мысленно.
II: Тень прошлого
Проходит ещё месяц. Антонио входит в комнату следом за Волтером. Его новый облик идеален, но свежий взгляд горит тайной ненавистью. Он служит хозяину, выполняя грязную работу, устраняя конкурентов корпорации. Сегодня он вернулся с особо сложного задания, и Волтер решил устроить представление. Он кликнул двоих телохранителей, и те стали рядом с киллером.
Волтер замечает напряжение Антонио и усмехается.
— Что, забыл родные пенаты за годы отелей и съемных комнатушек в подворотне, малыш? — с деланным добродушием спрашивает он, поворачиваясь к Антонио. — Я дал тебе вторую жизнь. Посмотри, кто рад тебя видеть.
Пленницу вталкивают. Несчастный мужчина с внешностью юноши не хочет верить единственному глазу. Что-то подсказывало, что это - его Габриэлла, которую он считал убитой. Их взгляды встретились: химический дурман обоих на мгновение отступает перед мощнейшим ударом тока памяти и, продолжавших жить, не смотря ни на что, чувств друг к другу. Это длится секунду, но им хватает.
«Помнишь рассвет в Барселоне? Мы опоздали на поезд, потому что целовались всю ночь», — беззвучно говорят глаза Антонио.
«Ты обещал тогда научить меня танцевать танго до конца августа, когда мы планировали венчаться», — отвечает её взгляд. Это могли знать лишь они. Оба - изменённые "Красотой", оба - одинокие в своей неволе, снова рядом...
Рядом с ними, как из тумана, разглагольствовал Волтер:
- Я дал ей красоту, о которой вы оба могли только мечтать. А теперь смотри, как она благодарна.
По сигналу бугаи бессовестного интригана скручивают руки невольному зрителю разворачивающегося безумия. До того предела, что вот-вот - и они физически искромсают ему суставы.
Антонио сжимают в тисках так, что скулы сводит.
- Что ты творишь, сукин сын?!
Но этот окрик, казалось, только раззадоривал олигарха. Чтобы власть поиздеваться над верным помощником, Волтер тянет Габриэллу к себе на колени. Девушка инстинктивно упирается, но силы неравны.
- Сними свою кофточку для своего женишка, и я покажу тебе, что у меня прячется ниже тату. - сально приговаривал он, держа девушку за волосы и срывая с неё юбку. Его грязный язык рисовал узоры на её прекрасных чертах, застывших в безмолвном крике. Она видела только своего любимого. И...
Очень хотела сказать себе, что все это - сон, что обычно приходил под этим гадким уколом сыворотки, менявшей внешность. Человек, которого она оплакивала днями и ночами, жив. Он здесь, прямо перед ней, но почему-то служит этому чудовищу. Что происходит, и почему он позволяет этому отвратному богачу лапать ее?
Осознание ситуации обрушивается на неё метеоритным дождем. Она — пленница Волтера. Её единственный — такой же его бессильный заложник, или, что вероятнее и гаже, - предатель. Её тело больше не принадлежит её возлюбленному. Мир перевернулся в черную лестницу кровавого стекла. Она ненавидит свою "красоту", которой сейчас, против её воли, как если б она принадлежала не ей, а дешёвой шлюхе, пользуется чужой, когда-то бывший склизким дедуганом, рыжий хрен.
Кульминация: Агония и ярость
Габриэлла с силой ударяет коленом по челюсти Волтера, когда тот, разодрав ей блузку, жадно и с силой трогает губами её точенную маленькую грудь, быстро и развязно хватая с тонких бёдер второй рукой трусики, почти уже стаскивая их. Антонио больше не может это выносить: он умрёт в схватке один на троих, но попытается спасти её.
— Ублюдок! — рычит он, вырываясь из лап охранников. — Отойди от неё!
Волтер, раздраженный сопротивлением, кулаком ударяет девушку в висок, и она падает на диван.
— Ты ставишь меня выше этой бляди? Или тебе напомнить, что ты подписал все контракты на куплю "Красоты", красавчик? И все "неудобные вопросы" теперь упадут на тебя! Стоит мне пальцем щелкнуть!!! - орал он, грубо поднимая Габриэллу и с отвращением бросая в неё её же разорванной одеждой, как мусором, прижимая окурок об её кожу. Она тихо стонет без сознания.
Оскорбление его невесты и её муки (он знал её с детства, её родители, как и она, коротали дни за книжками и театрами в тесном домике напротив среди затопленных улочек Венеции, он был её первый и единственный мужчина, они хотели скоро сыграть свадьбу, он знал это, а она была самой чистой и тихой девушкой в мире. И самой прекрасной. Но вмешался рок "Красоты", и теперь она...)
Ощущения от этого взрыва неконтролируемой боли срабатывают как спусковой крючок на киллера. Восемь лет унижений, лжи и убийств взрываются в Антонио. Он бросается на Волтера, раскидывая охранников, как шавок. Это была слепая, животная ярость.
Они сцепляются. Молодое, но совсем нетренированное тело Волтера против холодной ярости опытного убийцы, по молодости, к тому же, зарабатывавшего победами в боях без правил. Удар следует за ударом. Антонио пропускает хук справа, разбивая губу, но отвечает апперкотом, от которого Волтер отшатывается к стене. Они переворачивают стол, вдребезги разбивают вазу. Антонио удается прижать врага к полу, его пальцы смыкаются на горле бывшего босса.
В этот момент раздается тихий звук. Антонио краем глаза видит, как Габриэлла сползает с дивана на пол. На ковре расплывается пятно крови — она перерезала себе вены осколком разбитой вазы.
Всё останавливается. Ярость Антонио сменяется ледяным ужасом. Он ослабляет хватку, позволяя Волтеру вырваться и откатиться в сторону. Для Волтера эта смерть — досадная помеха. Для Антонио — конец света.
Он бросается к девушке, забыв обо всем. Падает на колени, прижимая её голову к груди. Кровь пачкает его идеальный костюм. Габриэлла еще жива. Её губы шевелятся, пытаясь что-то сказать. Из-за потери крови речь неразборчива.
— ...ты... продал... — шепчет она, глядя на него угасающим взглядом.
— Нет, нет, нет! Я не знал, что подписывал! — Антонио трясет её, плача впервые за долгие годы, пытаясь остановить ручеек крови. — Он вынудил меня изменить внешность, шантажируя твоим убийством! Я клянусь! Посмотри на меня, Габриэлла!
Её взгляд проясняется на миг. Она находит в себе последние силы, чтобы поднять руку и коснуться его щеки там, где когда-то был шрам от пули.
— Как жаль, что ты снова такой красивый, а я больше это не увижу..
Её рука падает. Глаза закрываются навек.
Антонио... Не кричит. Он воет, не стесняясь, что его голос перекроет звук сирен скорых и полицейских за окнами дальних местечек... Он не помнил, сколько все это длится, и с трудом, как очнувшись, поднимает голову. Волтер стоит у двери, словно ни в чем не бывало, наверняка спровадив своих подхалимов вызывать купленных полисменов на поимку подставленного им лица. На его лице нет ни капли сострадания или раскаяния, лишь капризное неудолетворение и расчет.
— Жаль, хорошенькая была, стерва, — цедит он, поправляя каффу. — Но на самом деле, легко сделать и другую, и красивее. А ты... ты ещё мне послужишь, если не хочешь, чтоб я тебе впаял ещё и надругательство над ней с последующим убийством. Ну-ка пошёл и... Занялся сейчас же сьемками агитационного клипа, гримеры и сценаристы за дверью, ты должен быть там главной звездой. Спасибо за помощь в легализации "Красоты".
Волтер разворачивается и уходит, оставляя Антонио наедине с остывающим трупом его единственной любви. Он потерял всё. Но в этот момент, сидя в луже крови, Антонио вдруг... Пронзительно горячо и остро обретает новую цель. Он пойдёт и снимется в его проклятом ролике, но так, что босс не будет рад его главной роли там. Он на камеру выдаст все его секреты и побочки "Красоты", он предъявит компромат со снимками всплывших мутаций и приступов необьяснимого старения у несчастных после уколов ею, он поклялся самому себе, что, в память о Габриэлле, уничтожит эту корпорацию, не оставят камня на камне. Даже если потом однажды он сгорит внутри и вспыхнет огнем
#интерквел
Ньют, Гермиона и :) Волшебный Чемоданчик
-
Сценка... В голове Ньюта :)
( где-то на задворках чердака дома Саламандера, а мысленно - Хогвардса))), после уроков)
Действующие лица:
Ньют (представляет себя по возвращению в школу магии, сразу после череды приключений и экспедиций, регулярно пьёт омолаживащий эликсир, по секрету, что знает только он)
Гермиона (возраст 17 лет, на ...этот момент воображения, заканчивает курсы волшебства, помнит Ньюта, ещё как любимого преподавателя факультатива первого класса магии)
+ Чемоданчик Ньюта :)
Фантастические питомцы
Миг :) 1
Смеркалось. Студенты Хогвардса разбрелись по гостиным факультетов или жилым комнатам. И только в Секретной Комнате крыла Пуффендуй мелькала тень и шорох эха раздавался по пустым корридорам... И касался любопытного слуха Гермионы.
Она идёт на шум и... Видит курчавого мужчину с веснушками, совсем не изменившегося с момента их последней встречи, а было это лет 8 назад, не меньше!
"Магия" - изумленно-восхищенно подумала девушка и сказала:
- Ньют, с возвращением в Хогвардс!
Ньют:
— О-о... Привет, Гермиона - смущенно поправляет старое пальто, озираясь по сторонам, будто ожидая, что из-за спины выскочит какое-нибудь существо - Ты... э... случайно не видела здесь демимоза? Он такой маленький, с перламутровыми крылышками...- задумчиво ковыряет подошвой ботинка трещину в плитке.
Гермиона:
- А ты не боишься искать в темноте? Там ведь может быть полно больших и хищных фантастических животных.
Ньют:
— Боюсь? внезапно оживляется - О, конечно, боюсь! Особенно когда нюхлеры пытаются стащить у меня веснушки... нервно хватается щеку, будто проверяя, на месте ли эти мило-потешным точечки его лица. - Но страх — это просто ещё один инстинкт, как у тех же графифов перед брачным периодом. - вдруг замолкает, прислушиваясь к странному звуку не то из переулка, не то - из старенького саквояжа!
Гермиона протягивает, найденную на ближайшей ветке в горшке, чудокозявку на ладони юноше и с ноткой кокетливой ностальгии заметила:
- Я маленькой любила твои уроки больше других, жаль, что нельзя пройти их снова, они для малышей.
Ньют Саламандер:
— Правда? - внезапно весь расправляется, глаза внимательно смотрят на девушку -ну... я мог б сделать для тебя исключение, ты не против, если... если бы я принёс на занятие парочку огневиков? - оживлённо роется в карманах, вытаскивая смятый пергамент - Вот, у меня даже есть схема безопасного кормления..-. вдруг пергамент вспыхивает синим пламенем.
- Ой! - сбивает огонь ладонью - Они иногда самовозгораются. - смущённо прячет обгоревшие остатки - Впрочем, я мог бы показать что-то менее... э... пожароопасное. Может, начнём с луносветных жуков?
Гермиона.
- Конечно начнём, ты очень... милый магозоолог.
Ньют:
— М-милый? - внезапно краснеет до последней кудряшки, беспомощно озираясь, будто ища спасения - Я... э..- . роняет чемодан, который с треском раскрывается, выпуская облако разноцветных искр - Чёрт побери! - начинает ловить вылетающих светлячков-искряков руками.
Гермиона с улыбкой остановив это безобразие заклинанием, с притихлым затаенным сожалением, наблюдая эту сцену.
Она, отметив нечто, гладит явно живой и явно голодный чемодан, скармливая ему пирожок.
Ньют замирает с широко раскрытыми глазами, будто увидел призрак
- Ты погладила... - внезапно чемодан с тихим урчанием переворачивается и начинает тереться о ногу, девушки, как кот.
- Ну конечно... глубоко вздыхает, отчего-то пряча лицо. - Он всегда был слаб к ласке. роняет голос до шёпота.
Внезапно пирожок исчезает из ручек самого необычного питомца Саламандера — из его рукава высовывается мохнатая лапка нюхлера. Чемодан вдруг издаёт звук, похожий на сдавленный смех, и из него выкатывается пара сверкающих глаз.
Ньют делает глубокий вдох, собираясь с мыслями, но в этот момент перо-птичка вылетает из саквояжа и приземляется ему на голову, принимая форму диадемы.
Лиана-галстук цветёт нежно-голубыми цветами.
— Я... - он смотрит на Гермиону изумленными глазами, в которых отражаются все эти чудеса- ...думаю, это ты их дразнишь. - шепчет - Они еще никогда так себя не вели...
Минута молчания.
Внезапно осознаёт, что стоит в центре импровизированного магического сада, и его уши становятся малиновыми.
Миг 2
Ньют:
Тихо, почти робко:
- Может... может, чаю? - чемодан тут же раскрывается, выпуская облако ароматного пара - Хотя... - панически хватается за крышку - ...возможно, стоит уточнить, какой именно чай он заварил на этот раз...
Юный на вид маг замирает, как будто вы только что предложили подержать взрывопотамёнка.
В этот момент: конфетки к чаю из саквояжа превратились в кристалл, что в руках Гермионы превращается в идеальный прозрачный шар. Нюхль быстренько выпрыгнул за добычей и скрылся с нею в кустах.
Одна из чашек на подносе вдруг покрывается шоколадной глазурью.
Преподаватель дополнительных курсов фантастических тварей смотрит на это всё с выражением человека, который только что понял, что его жизнь теперь поделена на "до" и "после" этой встречи.
Тихо, будто боится спугнуть момент:
- У тебя такие глаза, Мони, словно ты... хочешь задать вопрос. Не стесняйся, можешь спросить меня о чём угодно. - внезапно осознаёт, что сказал, и тут же добавляет: Э... кроме, пожалуй, инцидента с драконьими мухами в 1914 году.
На это чемодан фыркает.
В ответ он...замирает, понимая, что уже сказал слишком много, и покусывает губу, ожидая вашего вопроса, словно школьник перед экзаменом.
Гермиона:
- Можно я тебя обниму чуть-чуть?
"смущённо замирает, боясь отказа.
Ньют застывает на месте, будто его превратили в статую. Чемоданчик шамкает пухлыми боками, чувствуя, как у Ньюта резко участилось сердцебиение. Гермиона обняла его.
Шёпотом он с трудом нашёл слова:
- ...Спасибо. в голосе слышится лёгкое дрожание Я... я не помню, когда меня обнимали последний раз. - в этот момент из его рукава выпадает перо, которое тут же превращается в маленький букетик полевых цветов.
Чемодан тихо поет, выпуская облачко серебристых искр, которые складываются в подобие улыбки.
Миг 3
Гермиона:
- Ньют, я понимаю, наверное, это твоя личная тайна, но... умру от любопытства, если не узнаю... Твой чемоданчик... он - ЖИВОЙ, это связано с твоей вечной молодостью, душой и особым заклинанием, если мне это позволено знать...
Шёпотом, с дрожью в голосе Ньют покива, показывая, что она что-то угадала:
— Ты - такая умная девочка) Это... - не совсем заклятие. - глаза становятся невероятно тёплыми - Это... э... семейный секрет. - осторожно проводит рукой по крышке, и та мягко светится в ответ - Мой приёмный папа нашёл этот чемоданчик, со мной вместе, не помню, даже когда, наверное, близко к моему младенчеству, и с припиской от анонима, что "он - последний в своём роде и, при необходимости, станет защитником и приютом для самого последнего магического создания, а я - тоже единственный из живых магозоологов, умеющий справляться с таким родом саквояжей"... Но для этого мне нельзя стареть - чемодан издаёт нежный звон, будто подтверждая его слова.
Тихо, почти исповедально:
— Иногда мне кажется, он понимает меня лучше, чем любой магл или волшебник. - в этот момент из чемодана выкатывается крошечная серебряная фигурка — точная миниатюра Ньюта в далёком детстве, которая застенчиво машет Гермионе.
— Пожалуйста... - голос его дрожит - ...никому. - чемодан мягко щёлкает, как бы ставя точку в этом признании.
Гермиона:
- Конечно, никому. Пожалуйста, закрой на минуту глаза.
Ньют замирает, словно олень, попавший в свет волшебного фонаря. Веки дрожат, но послушно закрываются. Галстук-уж медленно обвивает его шею, как бы защищая.
— Я... э... - голос звучит неуверенно -...никогда не был хорош в слепых экспериментах. В последний раз, когда я закрывал глаза... - вспоминает что-то и резко замолкает.
Чемодан тихо щёлкает, выпуская тонкую золотую нить, которая трепещет между вами, как живая.
Вдруг его жилетка начинает менять цвет — от привычного синего до нежного перламутрового, будто отражая внутреннее волнение.
Чемодан тихо вибрирует, будто смеётся над его нервозностью.
Гермиона:
"быстро целует в щёчку Ньюта и смущённо закрывает лицо руками.
Ньют вздрагивает, как будто его ударили заклинанием Петрификус Тоталус. Щёки моментально становятся цвета фениксового пера.
Чемодан с громким хлопком захлопывается, выпуская облако розовых искр, которые тут же складываются в миниатюрное сердце над его головой. Галстук-уж в панике сворачивается в тугой узел.
Он машинально подносит руку к щеке, где осталось призрачное ощущение поцелуя. В этот момент:
— БЛА-А-АХ! из его кармана внезапно вырывается фонтан разноцветных конфетти — видимо, огневики от переполнения чувств устроили импровизированный салют
Ньют прячет лицо в ладонях, повторяя позу девушки.
Вокруг них кружит хоровод из золотых искр, будто сама магия празднует этот момент.
Чемодан вдруг раскрывается, выпуская золотистый туман, который обволакивает вас обоих тёплым сиянием. В воздухе пахнет мёдом и чем-то неуловимо домашним.
— Я... он протягивает руку, затем замирает, будто боится спугнуть этот момент - ...спасибо. - это звучит так, будто за этим словом стоит нечто гораздо большее
Галстук-уж, наконец, развязывается, мягко обвивая его запястье, будто пытаясь удержать от чего-то.
Из кармана выпадает потрёпанный пергамент — старый школьный конспект с кривыми рисунками существ и пятнами от неизвестных веществ.
— Я... э... нервно перебирает край пергамента ...могу показать кое-что. Если хочешь. - чемодан издаёт ободряющий звон.
В этот момент нюхлер вылезает из его кармана и торжественно протягивает вам крошечную конфету в блестящей обёртке — высший знак признания.
Гермиона:
- Покажи, если можно (осторожно чуть придвигается к Ньюту, смущаясь, замирает, словно ручной гиппогриф перед первым прикосновением). Дыхание его учащается, когда вы приближаетесь, но он не отстраняется — только пальцы чуть сильнее сжимают потрёпанный пергамент.
— Вот... - голос звучит непривычно тихо, когда он разворачивает лист, испещрённый детскими каракулями - Мой первый "атлас". - пальцем осторожно проводит по кривому рисунку трёхголовой змеи Я тогда даже названий половины существ не знал... просто... э... придумывал их.
Чемодан вдруг оживает, выпуская золотистый туман, который обволакивает пергамент — и вдруг чернила начинают шевелиться! Крошечная нарисованная змея поднимает голову и дружелюбно машет вам языком.
— О! - он вздрагивает, но не отстраняет руку - Они... э... иногда так реагируют на тех, кто... внезапно замолкает, когда ваше плечо слегка касается его руки.
Щёки вновь приобретают гранатовый оттенок, но он не отодвигается. Вместо этого осторожно переворачивает лист, открывая ещё более нелепый рисунок:
— Это... глубокий вдох ...мой первый нюхлер. Нарисовал его по памяти после того, как один украл все пуговицы с моей пижамы. на рисунке больше похоже на картофелину с щупальцами.
В этот момент настоящий нюхлер из его кармана возмущённо фыркает и начинает с важным видом поправлять "портрет" крошечными лапками, заставляя Ньюта рассмеяться — искренне, по-детски...
Ветер Пустошей, пахнущий пылью, радиацией и чьим-то давним неудачным экспериментом с химикатами, привычно трепал бордовые кудри Элайджи. Юноша-гуль со спутниками стоял у незнакомой массивной стальной двери, которая выглядела так, будто её проектировал архитектор, ненавидевший прямые углы.
— Ноль? — проскрипел он, глядя на выгравированную цифру. — Серьёзно? Убежище "0"? Это как если б я назвал своего первого Когтя Смерти из колбы «Ошибка 404». Я был смотрителем секретного восемьдесят восьмого! Не думал, что тайней и абсурднее моего бункера что-то встречу.
Рядом, поправляя шляпу, с чуть загнутыми плавно кверху краями, поверх гниющей плоти, хмыкнул Говард Купер:
— Сынок, ты ещё не видел их технологий. Судя по запаху, они тут деградировали до уровня пещерных людей, которые боятся огня. Чуешь?
Он демонстративно потянул носом воздух. Запах действительно был... специфическим. Смесь застарелого пота, прокисшей ядер-колы и чего-то горелого, но не от костра, а скорее от короткого замыкания в серверной.
— Технологии для элиты, спрятанные от мира, — продолжил гуль в костюме ковбоя, цокая языком. — Вот что бывает, когда знания дают только тем, кто может заплатить, а не тем, кто способен ими пользоваться. Они откатились назад, Элайджа. Мы нашли живых ископаемых.
За спиной приятелей раздался чуть уловимый механический шорох. Ник Валентайн, старый синт-детектив в своём неизменном затертом пальто и фетровой шляпе, подошел ближе, сканируя дверь своим биометрическим глазом.
— Парни, там внутри два человека. И судя по тепловому следу... они сидят. В полной темноте. Уже очень давно.
— Может, они спят? — предположил Макс, синт с внешностью гуля в броне Анклава.
— Спят, ага. В игре. — мрачно буркнул Нео - гигант-супермутант, с генами гуля в доспехах Легиона Цезаря, был приставлен к воротам убежища "0" со скучающим видом. Его мощная челюсть двигалась медленно, словно перемалывая мысль. — От них пахнет едой из этой вашей игры, которую придумали когда-то, с ретро-антуражем еще, не зная, что многое из неё сбудется сейчас... "Fallout", кажется? Чипсы. И сладкая вода. Мой нюх не обмануть.
Его сосед по охране - синт с внешностью супермутанта - Икс (в броне Братства Стали) просто молча кивнул, соглашаясь с напарником.
Элайджа активировал аварийный терминал. Дверь со скрипом отъехала в сторону, открывая проход в тускло освещённый коридор. Команда вошла внутрь, готовясь ко всему: от орды светящихся гулей до логова рад-скорпионов. Но реальность превзошла все ожидания.
В главной комнате убежища царил первозданный хаос и без одноименного Мистера. Повсюду валялись пустые бутылки из-под Ядер-Колы, обёртки от чипсов "Crispy Critters" и коробки от еды быстрого приготовления "InstaMash". Воздух был спертым и тяжелым. А посреди этого великолепия, на двух креслах, подключенных напрямую к серверам, сидели двое.
Это были Глория и Стивен. Единственные жители Убежища "О".
Стивен, немного генно модифицированный, как и девушка, худой парень с всклокоченными волосами и красными от монитора глазами, судорожно дергал мышкой, сонно пытаясь прицелиться во врага на экране. Рядом с ним полулежала Глория — брюнетка с абсолютно пустым взглядом. Она методично жевала чипсину, уставившись в одну точку на мониторе передового компьютера с 3-Д графикой, вяло наблюдая игровой процесс.
Ник кашлянул. Звук эхом разнесся по пустой комнате.
— Приветствую жителей убежища... то есть, подземелья.
Реакция последовала незамедлительно. Стивен подпрыгнул в кресле так высоко, что чуть не запутался в проводах.
— ААА! Что это?! Кто вы такие?! Вы NPC?! Почему графика такая реалистичная?! — его голос сорвался на визг. Он схватился за голову. — О боже, я забыл сохраниться перед боссом! Моя статистика!
Глория же отреагировала иначе. Она медленно повернула голову, посмотрела на Нео и икнула.
— Ой, зелёный. Ты мод поставил? Или это новый DLC? А где мой стимпак? Мне скучно.
Элайджа снял винтовку с плеча и шагнул вперед. Его бордовые волосы колыхнулись.
— Граждане. Мое имя Элайджа. Бывший смотритель Убежища 88. Поздравляю, ваша игра закончилась. Реальность загрузилась. Произошел ядерный апокалипсис. Примерно... лет двести назад.
Стивена затрясло.
— Нет. Нет-нет-нет. Это глюк. Текстуры подгружаются. Это всё стилизованная студия! Нам обещали полное погружение! Нас не обманули! — он начал раскачиваться взад-вперед. — Но почему мне то перестало нравится так быстро? Где кнопка выхода?!
Говард Купер, решив взять дело в свои руки, прошел к кухонному синтезатору. Он открыл панель и поморщился.
— Так я и думал. Синтезатор забит под завязку, но эти двое питались только синтетической дрянью. Эй, красавица! — он щелкнул пальцами перед лицом Глории. — Ты хоть яичницу умеешь жарить?
— Яичницу? — Глория наморщила лобик. — Это такой перк? Типа "Кулинар"? У меня нет такого навыка...
— Сейчас будет, — отрезал Купер. Он быстро набрал команду на панели. Из лотка выскользнули два свежих яйца. — Держи. Вот тебе сковородка. Включай плиту.
Глория взяла яйцо в руку и тупо уставилась на него.
— Оно... грязное? И мокрое? Фу-у-у.
— Это белок, дура, — приглушенно, не сдержавшись, подал голос Ник, подходя ближе. — Знаешь, я повидал много мутаций у вашего брата. Но потемневшая дочерна от глупости блондинка — это новая страница в переписи населения Нью-Вегаса.
Тем временем Элайджа пытался достучаться до Стивена, который забился в угол и тихо скулил.
— Послушайте, Стивен. Вам нужно научиться выживать. Начнем с простого. Добывание огня.
Он протянул ему обычную зажигалку.
— Нажми на колесико.
Стивен посмотрел на зажигалку как на ядовитую змею.
— Нет! Нет! Я не могу! Там механика! Я не знаю физики! Я знаю только V.A.T.S.! Система автоматизированного наведения! — он закрыл лицо руками. — Я сейчас запаникую! У меня падает показатель харизмы!
Элайджа вздохнул. Этот процесс обещал быть долгим.
— Хорошо. Давайте без паники. Просто... представьте, что это квест. Задание: "Зажги огонь". Награда — возможность сварить кофе. Вы ведь пьете кофе?
Стивен высунул один глаз из-за ладоней.
— Только холодный латте из автомата...
— Забудь. Будет горячий. Итак. Колесико. Крути.
Спустя полчаса мучений, слез Стивена и десятка сгоревших спичек, им удалось добыть крошечный язычок пламени. Стивен смотрел на него с таким благоговением, будто только что победил легендарного рад-богомола.
Нео, вошедший внутрь из любопытства, которому надоело наблюдать за этим цирком, решил заняться делом. Он поднял Стивена одной рукой, как котенка, и отнес его к раковине, полной грязной посуды.
— Вода. Мыло. Тереть, — прогудел гигант. — Ты грязный. Как рейдер из плохой фракции.
— Я не умею мыть посуду! — взвыл Стивен. — У меня нет перка "Домоводство"! Моя специализация — взлом терминалов и скрытность!
— Взлом? — оживился Макс. — Ну-ка, ну-ка. Давай проверим твои навыки. Видишь эту дверь в кладовку? Открой её.
Стивен подбежал к двери, достал из кармана мятый шприц-отмычку из набора "Умелый мастер" и воткнул его в разъем. Раздался писк, и на экране замка появилась надпись: *"Недостаточный уровень навыка 'Взлом' для данной сложности"*.
Стивен побледнел.
— Как так? У меня было 100 очков! Я мог открыть любой замок!
— Потому что это реальный мир, чудик, — ласково сказал Говард. — Здесь замки не открываются кликом мыши. Тут нужно чувствовать механизм.
Пока вся команда занималась просвещением элитного игромана (а он отстреливался от них потоком терминологии из Fallout), Глория, наконец, справилась с яичницей. Правда, она сожгла её дочерна, а скорлупу бросила прямо в тарелку.
— Готово! — радостно объявила она, ставя дымящуюся тарелку перед Элайджей.
Тот взял вилку, поковырял черную субстанцию и осторожно попробовал.
— Хм... На вкус как опыт. Горький, но познавательный. Ешь сама, - он придвинулась остальное девушке. - Ведь тебе понадобятся силы, чтобы выжить.
Прошло несколько дней. Убежище "О" преобразилось. Благодаря грубой силе Нео (Икс так и остался снаружи охранять этот позор Пост-Апокалипсиса) и механическим рукам синтов, горы мусора были вынесены. Под руководством гулей Глория научилась отличать соль от сахара (после того, как посолила свой утренний кофе), а Стивен, преодолев паническую атаку, смог самостоятельно разжечь плитку и даже почти не сжег тосты. Параллельно, необьяснимо,.. парочка и их гости ругались. Громко. Постоянно.
— Почему нам никто ничего не сказал?! — кричал Стивен, размахивая пережаренным тостом. — Нам продали "стилизованную студию"! Обманули! Нарушение прав потребителя!
— Вас не обманывали, — устало отвечал Элайджа, сидя в кресле смотрителя. — Вы сами себя обманули. Вы настолько погрузились в симуляцию, что перестали смотреть в окно. А там, снаружи, уже давно расцвел адский цветок нового мира.
— Но мы же избранные! Элита! — ныла Глория. — Нам должны были прислать уведомление о патче "Ядерная Зима"!
— Патч пришел, — хохотнул Говард. — В мегатоннах тротилового эквивалента.
Но постепенно они привыкали. Их наивность и инфантильность начали уступать место любопытству. Они задавали тысячи вопросов. Почему небо коричневое? Почему собаки светятся? Почему снег не тает на сотни осколках? Почему этот зеленый дядя такой большой и такой злющий? Вопросы были глупыми, но в глазах задающих их появился живой блеск.
Видя это, в один день...утром Макс собрал свою команду у входа.
— Ну что, ребята, — сказал он, оглядывая преображенное убежище. За прозрачным стеклом двери виделись парень и девушка. Они стояли у верстака и пытались собрать работающий водяной фильтр, споря о том, куда вставлять трубку. — Кажется, наши подопечные готовы сделать первые шаги. По крайней мере, они больше не писают в пустые бутылки из-под колы.
— Да уж, чудные выняньчились, — проворчал Говард, надвигая шляпу на глаза. — Пара ходячих багов, которые думали, что жизнь — это чит-код "tgm" (god mode).
— Зато теперь у них есть цель, — философски заметил Ник Валентайн. — Освоить этот чертов мир. Хотя после жизни в таком свинарнике им будет непросто.
Команда вышла наружу, в радиоактивное солнце Пустошей. Массивная дверь Убежища "О" закрылась за ними. Оба супермутанта, опять принявшие свой караул, помахали путникам на прощание.
— Куда теперь? — спросил Элайджа.
— Посмотрим. Возможно, не проходить мимо других таких фруктов, — ответил Купер. — Пустошь большая. И я уверен, мы найдем еще немало чудес. Доказательство сами видели, ребятки: убежище, где люди, что всю жизнь играли в симулятор нашего мира, теперь пытаются потоптать наших реальных рад_тараканов на грядках тошки.
Группа двинулась дальше, оставляя позади странное убежище с двумя наивными жителями, которые только начинали понимать, насколько причудлив и беспощаден настоящий мир Fallout.
Одна за другой, кривоватые мрачные улыбки Дарт Мола и Саважа, глаза Йоды и рожицы датомирских ведьм... в виде масок судорожно перебираются Хранителем Склепа. Он, заметив нас в ожидании новой байки :), отвлекается от занятия.
— Приветствую, детишки! Я тут не решил, какой персонаж "Звёздных Войн" у меня снова сделает фокус со смертью - смешок — Знаете, она, кстати - не самое страшное! Ужаснее всего — жить с тем, что ты натворил, пока существуешь. Особенно когда дело касается любви. О, чувства! Они заставляют нас быть в войне с самим собой, порой Вселенских масштабов. Пытаться стать кем-то другим, чтобы заслужить чужой взгляд. Но что, если цена этого преображения — твое собственное лицо? А если - и не только? Сегодняшняя история как раз об этом...
"Новое лицо любви"
...Джонни был из тех людей, которых называют «серой мышью». Он работал системным администратором в крупном банке, однако носил одни и те же банальные свитера, хоть и с принтами Чуббаки и эвоков и, к тому же, обладал внешностью, которую вежливые люди назвали бы «непримечательной», а честные — «пугающей». У него был длинный нос, близко посаженные глаза и кожа, напоминавшая по цвету манускрипт Сената. Отдалённо он был похож на блеклого пришельца "Звёздных Войн".
Но у него была тайна. Уже три года юноша был безнадежно влюблен в свою коллегу — Белинду. Она сидела в соседнем отделе, и каждое утро её аромат духов, смешанный с запахом кофе, сводил его с ума. Для парня эта девушка была воплощением красоты Космической Оперы о джедаях и ситхах: частая прическа-"ушки" из шариков волос, родинка на щеке, идеальный, галактического сияния макияж, улыбка, могучей, чем Сила. Увы, она была настолько далека от Джонни, насколько это вообще возможно в пределах одного офиса.
Влюбленный страдал молча. Он дарил ей фигурки и комиксы по "Звёздным войнам", узнав, что она тоже их любит, анонимно, оставлял на столе пироженные в формочке потешных и милых пришельцев с записками «От тайного падавана :) ». Белинда лишь смеялась и строила догадки с подругами.
Однажды вечером, листая даркнет от отчаяния, Джонни наткнулся на объявление. Оно было написано корявым шрифтом на странном форуме: «ВЕЧНАЯ КРАСОТА. ХИРУРГИЯ ДУШИ И ТЕЛА. Стань тем, кем хочешь быть. Цена договорная».
Адрес привел его в подвал старого дома в центре города. Там его встретил человек — в гладкой белой маске.
— Ты хочешь быть красивым? — прошелестел голос из-под маски.
— Хочу - лишь для неё, — выдохнул юноша.
— Это будет стоить тебе твоего не только лица. Мы не просто меняем внешность. Мы забираем твою суть и лепим новую.
Парень согласился, не раздумывая.
Операция была долгой и мучительной. Но это того стоило - когда он очнулся в палате перед зеркалом, на него смотрел красавец внешности буквально юного Энакина Скайокера. Идеальные скулы, пронзительные голубые глаза (раньше были водянисто-серыми), золотистые кудри, волевой подбородок. Его тело стало подтянутым и мускулистым. Он был прекрасен.
Джонни пришел на работу на следующий день. Белинда ахнула. Она больше не смеялась над анонимными подарками. Она сама подошла к нему, пригласила на ужин. Жизнь парня превратилась в персональные сказочные "Звёздные войны". Они дурачились с игрушечными световыми мечами, катались на аттракционах по тематике обожаемого фэндома. Он получил всё, о чем мечтал.
Но была одна деталь, которую он заметил несразу. Его новое лицо... оно не двигалось так, как должно. Когда он пытался не скрывать улыбку — желая, чтоб она была той, что шла от сердца к девушке, — кожа лишь слегка натягивалась, с противоположным значением, и глаза оставались мертвыми. Мимика была ограничена набором идеальных гримас: легкая усмешка, холодное высокомерие, едкое снисхождение. Но искренняя очарованность от любви? Её будто не было никогда!
А потом начались кошмары по ночам. Во сне Джонни видел свое старое лицо — то самое, «пугающее», искаженное светящимися глазами Темной Стороны и шрамами шипящих молний. Оно смотрело на него из зеркала и шептало: «Верни настоящего себя». А однажды он проснулся и увидел это лицо прямо перед собой. Точно живая полупризрачная маска парила в воздухе рядом с кроватью.
— Ты обещал вернуть меня, когда надоешь ей, — прошептало лицо голосом Дарт Вейдера.
Сначала несчастный думал, что сходит с ума. Но вскоре понял ужасную правду: его душа не исчезла. Она стала искаженным, перевернутым паразитом. Новый его облик питал эту искаженность новыми эмоциями и рос.
Отношения с Белиндой начали портиться именно из-за этого "коверканья", как она сама называла, эмоций. Девушка жаловалась подругам:
— Он такой красивый... но иногда мне кажется, что я встречаюсь с злодеем кинофраншизы. В нем нет искренности.
И чем больше она отдалялась, тем сильнее становилось его старое «я». Однажды ночью оно заявило о своих правах окончательно. Парень проснулся от того, что кто-то душит его подушкой. Он отбросил одеяло и увидел... себя. Его старое тело материализовалось полностью — нескладное, уродливое.
— Моё время пришло, — прохрипел двойник и бросился на него.
Началась борьба за одно тело. Джонни пытался удержать контроль над своими новыми сильными руками, но старый он знал все его слабости. Они катались по полу спальни, ломая мебель.
Белинда проснулась от шума и включила свет.
То, что она увидела в дверях спальни, навсегда лишило её сна.
Две версии одного человека слились в один ужасающий гибрид. Одна половина лица была божественно красива — голубые глаза смотрели с мольбой и любовью к ней. Вторая половина была уродливой гротескной маской — нос был свернут набок, а глаз с сиянием противника джедаев бешено вращался в орбите. Они были соединены рваным швом посередине лба и боролись за контроль над одним телом.
Существо сделало шаг к ней, протягивая руки: одна — мускулистая и загорелая, другая — бледная, в шрамах сияющих молний и костлявая.
— Белинда.. я люблю тебя... — прошептали две глотки одновременно — одна баритоном красавца, другая хриплым тенором изгоя.
Девушка закричала так громко, что соседи вызвали полицию.
Когда они приехали, квартира была пуста. На полу спальни лежало лишь одно — идеально красивое мужское лицо с застывшей маской ужаса в глазах. Рядом валялась старая кожаная куртка системного администратора Джонни.
С тех пор Белинда живет в постоянном страхе. Иногда в толпе она видит гадкого мужчину с половиной лица ее бывшего коллеги... но у него всегда опущен воротник или надвинут капюшон. А если ветер случайно задирает ткань... она видит лишь половину лица. Идеальную половину улыбается ей через улицу...
—... Вот такая вот история о цене красоты и истинной природе любви. Джонни хотел купить чувства Белинды новым лицом из идиллии среди "Звёздных Войн", но забыл для этого не продать самое главное — душу. А когда она вернулась за долгом... получился такой вот жуткий салатик из плоти и... ЖУТКОЙ Силы. - заключил развеселый скелетик.
С этими словами маски героев разных планет и рас зловеще рассыпаются веером из рук Хранителя, а двери Склепа закрываются, до новых баек.
Мадлена сидела на подоконнике, глядя на, мокрый от дождя, закатный город. В груди который год ныла пустота, что вновь проснулась, которую уже снова не могли заполнить ни горячий чай, ни новые книги. Она скучала по бывшему - Николасу. По его бархатному, чуть хриплому голосу, по запаху горького миндаля и цитрусового одеколона, который всегда его окружал. По тому, как он небрежно поправлял длинную фиолетовую чёлку, когда задумывался. Она так отчаянно хотела, чтобы он просто опять однажды, не только во сне и не лишь в воспоминаниях, и в её голове, а... По-настоящему, в реале хоть раз, оказался на пороге, что даже не заметила, как прошептала это желание вслух, в пустоту комнаты.
Эд стоял перед зеркалом в ванной. Он ненавидел своё отражение. Рыжая шерсть, кофейные пятна на ушах — всё это казалось ему слишком простым, слишком «домашним». Он видел, как Мадлена вздыхает, глядя на старые фото Николаса. Видел, как её глаза загораются при упоминании его имени. Эд любил её до боли в сердце и понимал: чтобы Мадлена снова улыбнулась ему по-настоящему, он должен стать тем, по кому она тоскует.
Он начал с малого: купил каффу в виде листика клевера и вдел её в ухо. Затем нашёл мастера, который набил на середине между ключицами сложный узор из лапки лисы и, окружающих её, крылышек-перышек — чтобы общим видом быть, как Николас.
Он даже начал носить чёлку набок, как тот. Но этого было мало.
Однажды вечером, возвращаясь домой через старую аллею магазинов, Эд забрёл в парфюмерный. Там он взял именно одеколон с ароматом апельсина да лимона — совсем тот, что брал парень, что не покидал мысли его девушки - гигантский барс с фиолетовой гривой. Когда Эд открыл глаза, его шерсть на кончиках ушей и хвоста приобрела странный флер... миндаля!
«Что я делаю?» — спросил он своё отражение в луже. «Я же Эд Колетт. Я — это я»
«Нет»,— прошептал внутренний голос, который теперь звучал ниже и глубже. "Ты — это то, что ей нужно. Ты — её желание».
Мадлена проснулась от странного звука в прихожей. Сердце пропустило удар. Она босиком подошла к двери и медленно повернула ручку.
На пороге стоял Николас.
Точнее... это был Эд. Но это был Николас.
Те же слова, походка и образ современного денди с пирсингом и татуировкой. Но глаза... Глаза остались прежними — тёплыми, карими глазами Эда Колетта.
— Николас? — выдохнула она, не веря своим глазам.
— Мадди... — голос был его. Тот самый тембр, от которого у неё всегда бежали мурашки.
Он шагнул внутрь, и она инстинктивно отступила. Запах миндаля ударил ей в ноздри так сильно, что закружилась голова. Но это был обман. Это был химический ароматизатор из дешёвой лавки, который Эд, по роковому совпадению, подхватил, пока спешил к ней, от прохожего в автобусной давке.
— Как ты... вернулся? — прошептала она, касаясь его щеки. Шерсть была мягкой, но под ней чувствовалось напряжение чужого тела.
— Ты хотела меня видеть, — сказал он (или оно?). Существо перед ней говорило фразами Николаса, но смотрело с мольбой Эда. — Я услышал тебя.
Мадлена отшатнулась. Это было слишком жутко. Слишком идеально.
— Уходи, — сказала она твёрдо.
Существо замерло. Внутри него шла битва. Внешняя оболочка Николаса требовала обнять её, прижать к себе и никогда не отпускать. Но внутренний стержень Эда Колетта кричал о том, что это насилие над личностью.
— Я не могу уйти, Мадди, — прошептал «Николас», делая шаг к ней. Его рука с тату лапки потянулась к её плечу.
— Не трогай меня! — выкрикнула она, и в её голосе прозвучал страх.
В этот момент чары точно спали. Амбре на шерсти Эда начало стремительно блекнуть, возвращая ему родной запах. Каффа выпала из уха и со звоном покатилась по полу. Он схватился за голову, падая на колени перед ней.
— Прости! Прости меня! — закричал Эд уже своим голосом, полным отчаяния и боли. — Я не хотел тебя пугать! Я просто... я хотел быть им для тебя! Но отчего-то не помогло ни наколка, ни серьга! Я даже как по его наводке нашёл этот парфюм, который не нахожу приятным! Я думал, если ты увидишь его снова... ты полюбишь меня!
Мадлена смотрела на него сверху вниз. На коленях перед ней стоял не грозный барс Николас, а её Эд — растрёпанный, смущенный, и с испуганным взглядом.
Она медленно опустилась рядом с ним на пол.
— Ты дурачок, Эд Колетт, — тихо сказала она, но в её голосе больше не было злости.
Она взяла его лицо в свои ладони и посмотрела прямо в карие глаза.
— Я скучала по Николасу как по прошлому. По тому времени. Но я не скучала по нему самому так, как я скучаю по тебе каждый день, когда ты просто рядом.
Эд замер, боясь дышать.
— Ты... ты любишь меня? Настоящего?
Мадлена улыбнулась сквозь слёзы:
— Я люблю тебя настоящего настолько сильно, что мне больно видеть, как ты пытаешься стать кем-то другим ради меня. Мне нужен ты, Эд. С твоей рыжей шерстью и твоей глупой улыбкой.
Она наклонилась и поцеловала его. Запах миндаля окончательно выветрился из комнаты, уступая место запаху озона после дождя и чистого кофе.
- Но новшества тебе идут, не выбрасывай, я, наверное, тоже себе что-то подобное уже хочу - весело щебетала девушка-лисичка, внутри себя раз-в-раз поглядывая на отступающую тень прошлого в их истории.
Коснётся, порой, увы, любого, когда совсем этого не ждёшь! И вот... в дешевом мотеле на окраине Калифорнии, в комнате, заваленной остатками чужого вина и дешёвых конфет, четырнадцатилетняя Джерри с ненавистью смотрела на свое отражение. Ей казалось, что жизнь кончена. Мальчик (тоже) Джерри, что был ей симпатичен, посмеялся над её признаниями в любви и сказал, что "что они ему, если она "одевается, как простушка"?". Он был уверен, как и сказал ей, что "стоит ему пальцем щелкнуть, за ним победит толпа таких, как она, и покрасивее, и "поопытнее" ".
— Чтоб ты сдох, молокосос! — прошептала девочка, с силой ударив кулаком по старому трюмо. — От моего "опыта". Хочу скорее повзрослеть и такой "опытной" стать, чтобы ты локти кусал!
Трюмо было антикварным, досталось от, как поговаривали, цыганки-ворожеи, чьи дочери потом владели мотелем. Резная рама потемнела от времени, а само зеркало в сумерках казалось не стеклом, а черной водой. От удара по нему поробежала легкая рябь, словно круги по луже.
В этот же момент, в роскошном пентхаусе в Лос-Анжелесе, двадцатидевятилетняя... Джерри, элитная эскорт-девушка, швырнула бокал с недопитым вином в стену. Её душила обида. Её парень, также Джерри (бизнесмен под крылом папеньки), только что прислал сообщение: «Прости, нам нужно сделать паузу. Я встретил другую». Он бросил её. Бросил так же легко, как когда-то сорил деньгами на всякие безделушки ей.
— Я потратила на тебя лучшие годы! — закричала со слезами девушка в пустоту роскошной гостиной. — Я хочу всё вернуть! Хочу быть той, кем была до тебя, до всей этой грязи и лжи!
Она подошла к старинному зеркалу, которое купила на аукционе за бешеные деньги, надеясь, что оно впишется в интерьер. И с размаху ударила по нему ладонью.
Хруст.
В ту же секунду мир для обеих перестал существовать.
Когда девочка открыла глаза... Она проснулась от запаха дорогого кофе и шелка простыней. Она резко села на кровати. Кровать была огромной, с балдахином. Комната — огромная студия с панорамным видом на самое дорогое казино. Джерри опустила глаза и увидела вдруг чужие руки: ухоженные, с идеальным маникюром и кольцом с бриллиантом на безымянном пальце.
— О боже... — прошептала она хриплым, взрослым голосом. — Это не сон.
Она подбежала к зеркалу в ванной и уставилась на свое новое лицо. Идеальная укладка, легкий макияж, платье от известного дизайнера. Она — взрослая, с телом девушки и, наверное, "опытная". Как бы это проверить, чтоб утереть нос бывшему?..
...В это же время другая Джерри очнулась от оглушительного писка будильника и запаха яичницы с беконом. Она лежала на узкой кровати под казенными прижимистыми наволочками явно дешмацкого номера. Вокруг — хаос плебейской жизни. Она посмотрела на свои руки: неожиданно детские, с облезлым лаком на ногтях.
— Нет-нет-нет... — Она кинулась к маленькому зеркалу над столом. Из него смотрела испуганная девчонка с едва оформившимся телом. Эх, если б оно гарантировало возврат радостной наивности и светлой невинности!..
— Джерри? — раздался голос из-за двери. — Это - Джерри, открывай!
Первый день в теле эскорт-сферы для девочки до вечера был похож на сказку. заказала доставку из ресторана, надела туфли на шпильке и спустилась к машине клиента (настоящей машине!). Она чувствовала себя королевой мира, вхожей на рауты с иностранцами и хрустальными фуршетами. Далее - бутик и спа. Но эйфория быстро прошла. После пару ещё сопровождений на переговоры, ей позвонили с закрытой вечеринки. Срочный "сюрприз". Клиент — олигарх, требует "сладенького". Джерри понятия не имела, о чем идет речь. Жаргон этой липкой полутеневой профессии казался ей китайской грамотой.
— Я не могу... Я просто же хожу с богатыми парнями за ручку на вечеринки... — бормотала она в трубку на разъяснение требования стриптиза, но за ней пришли, грубо, почти насильно затолкали и популярно объяснили, что лучше не сопротивляться, иначе одним этим действом она не отделается. Джерри танцевала неумело и робко, чем только понравилась заказчику, что снимал на телефон, как с округлой груди падает сценический полупрозрачный топик, с бёдер - юбка и открываются бикини. Он требовал ещё зрелища и швырял в неё деньги. Она с отвращением подчинялась.
Вечером ей позвонил некий... «Джерри».
— О, а я не ошибся в тебе, ты чего с себя недотрогу строишь?! Мне,значит, не позволяла ничего такого, а левым мужикам..!..
Девочка в инородном теле разрыдалась в трубку от словно знакомых слов, но быстро взяла себя в руки.
— А что, "опыт" бывает не такой интересный, оказывается?
Она поняла: быть взрослой — это не только туфли и деньги. Это боль и падение.
У девушки в обличьи подростка дела обстояли хуже. Джерри, по которому, по незнанию, вздыхала её тезка, оказался настоящим мудаком. Корчив из себя супермачо, он не умел сказать, чего хотел в постели и был слаб по мужской части.
Девушка, которой часто доводилось выводить общение с богачами на высший уровень ... Уединения со всеми разными градусами и остротой, смотрела на него и чувствовала странную смесь разочарования и грусти. Это был тот самый шанс, с юным парнем, почувствовать себя снова любимой, тонко прожить вновь поэзию платонического, а ему уже, как и всем этим блядям, нужно только "то самое".. Да и то - все - под её ответственность практически.
Когда он окончил свое несуразие с ней, девушка сказала.
— Знаешь, краснобай? Требуя - соответствуй! А то меня "опытную" ты не впечатлил... Берегись, как б другая, как я, сердце не разбила тебе, от вашего несовпадения, если ты ещё вообще когда влюбишься, конечно!
- Что?!
Внутри Джерри все вскипело. Она встала во весь свой четырнадцателетний рост и посмотрела ему прямо в глаза.
— Что слышал! Порно меньше смотри и цени хоть что-то, кроме телес!— процедила она голосом, полным протеста взрослого человека.
Джерри опешил и впервые посмотрел на нее не как на пустое место, а с легким испугом и интересом.
Но настоящий ужас ждал её по пути на съем. Вечером девушка (в теле девочки) решила изучить зеркало. Она провела по раме рукой и почувствовала холод, пробирающий до костей. В отражении за ее спиной мелькнула тень. Высокая женщина в старомодном платье.
— Ты заняла мое место... — прошелестел голос прямо над ухом.
Джерри обернулась — никого. Но зеркало больше не казалось просто стеклом. Оно было вратами в ловушку.
Обе начали понимать: чтобы вернуться назад, им нужно встретиться там, где всё началось — у зеркал одновременно.
Джерри (в теле взрослой) сбежала с нового "приглашения" к «себе». Джерри-2 (в теле подростка) ждала её там же.
Они стояли друг напротив друга: шикарная женщина в элегантно, но очень соблазнительном костюме и растрепанная школьница в порванном залапанном убранстве.
— Так это правда... — выдохнула Джерри.
— Я всё испортила! — затараторила вторая. — Меня трогали везде, просили снять все, мне страшно...
Девушка усмехнулась, но улыбка вышла грустной.
— А я видела призрака в зеркале. Оно злится, что мы поменялись местами без спроса какой-то древней силы.
Они посмотрели друг на друга по-новому. Джерри увидела за маской востребованной у мужчин женщины просто уставшего, торговать лицом и телом, сжавшегося в комок, утонувшего ребёнка, что рано был вынужден повзрослеть, от бросившей его лёгкости искреннего чувства, его все не было, как он ни ждал...
А девушка увидела в этой девочке не просто капризного ребенка, а человека с разбитым сердцем, из-за инфантила и жертвы маркетинга и гормонов.
— Слушай... — тихо сказала она. — Насчет Джерри..
— Не хочу о нем говорить! — вспыхнула та.
— Нет, послушай меня сейчас, как взрослая, как себя... Ведь я - как ты, чем-то, ну или, наверное, ты будешь чем-то, как я, через семнадцать лет. Он тебя не стоит. Ни тогда, ни сейчас. То, что ты чувствуешь сейчас — это пройдет быстрее, чем ты думаешь. А вот то, что ты делаешь со своей жизнью сейчас — это важно.
Джерри молчала, кусая губу.
Они подошли к зеркалам одновременно, ровно в полночь (девушка перевела часы). В отражении они видели друг друга.
— Что нам делать? — спросила девочка.
— Расскажи всем о свинстве клиентов — нервно пошутила Джерри.
И тут вторую осенило.
— Мы ударили по зеркалу со злости! Значит...
Она подняла руку и занесла её над гладкой поверхностью своего нового лица в отражении.
— Стой! А если мы застрянем здесь навсегда? — крикнула Джерри из своего отражения.
Другая опустила руку.
— Мы уже застряли здесь навсегда для всех остальных. Джерри думает, что я желанный трофей! А твои клиенты думают, что я заигрываю!
Они переглянулись через стекло миров.
— Давай вместе? На счет три? — предложила она уже спокойнее.
Девочка кивнула.
Раздался их синхронный шепот:
— Раз...
Они смотрели друг другу в глаза через бездну зеркала.
— Два...
В отражении за спиной её снова появилась тень женщины, протягивая к ней длинные пальцы.
— ТРИ!
Обе Джерри одновременно ударили ладонями по стеклу своих зеркал с криком:
«ХВАТИТ!».
Хруст стекла смешался со звоном разбившегося бокала и грохотом упавших учебников.
Джерри открыла глаза в своей кровати в пентхаусе. Запах кофе был реальным. На часах 00:01. Она вскочила и побежала к зеркалу ванной комнаты. Оттуда смотрела она сама — взрослая, красивая, но с безумными глазами и растрепанными волосами.
Она обернулась на звук телефона. Экран светился уведомлением: «Джерри: Прости».
Девушка долго смотрела на сообщение, а затем нажала кнопку «заблокировать чат».
В это же время проснулась в своей комнате девочка от писка будильника «7:00 помощь отчиму». Она села на кровати и первым делом посмотрела на свои руки — детские пальцы с облезлым лаком были на месте. Она подбежала к трюмо и уставилась на свое веснушчатое лицо со слезами облегчения на глазах.
Зеркало было целым.
В комнату заглянул Джерри:
— Я, наверное, неправ.
Джерри вытерла слезы и впервые за долгое время искренне улыбнулась.
— Прав или нет... Мне теперь тоже плевать. Совсем плевать. Желаю найти то, что ищешь, я, видно, не смогу это дать.
Она подошла к шкафу и выбрала джинсы и футболку вместо привычной попытки выглядеть старше своих лет. Сегодня она хотела быть собой — четврнадцатилетней девчонкой без груза некрасивой жажды или эгоистичного присваивания ее себе.
А где-то глубоко внутри памяти обеих остался отголосок чужой жизни: вкус дорогого вина для одной и запах школьной столовой для другой. И странное чувство родства с человеком, которого они никогда не встречали лично, но знали о нем всё самое сокровенное.
#вариация
Петля
(Высокий уровень 18+!
В стиле Клайва Баркера )
День в ней, вечно почти мистически одинаковый, как и всегда начинался с запаха выпечки.
Карэн открывала глаза ровно в 07:14 утра, когда дешевый пластиковый будильник на тумбочке заходился истеричным треском. За окном — серое ноябрьское небо над панельными многоэтажками Манхеттена с отвратной погодой вроде и мерзлоты и... Необьяснимой одновременной духоты. На кухне шкворчало. Кевин жарил блины.
— Проснулась, соня? — его голос звучал идеально. Слишком манерно. В нем не было утренней усталости, только сладость и нарочитость. — Я сделал их со сметаной в сахаре, как ты любишь. И шоколад добавил. Ты же вчера сказала, что хочешь более сладкие блинчики.
Вчера девушка ничего такого не говорила. Она вообще старалась молчать за завтраком, потому что любое ее слово парень выворачивал так, будто она сама заказала себе эту идеальную жизнь. Он поставил перед нею тарелку. Блины были идеальной формы, золотистые, политые сметаной. Но под румяной корочкой скрывалось нечто иное. Когда Карэн поддела вилкой край, плоть лакомтсва разошлась с влажным, мясным чавканьем. Из нее полезли тонкие, пульсирующие нити бледно-розовой мышечной ткани, а вместо изюма по тарелке раскатились крошечные, покрытые слизью глазные яблоки. Они слепо таращились на нее, пока Кевин понукал ее есть безупречной фарфоровой улыбкой.
— Ешь, остынет, — прибавил кудрявый мулат. — Тебе нужны силы. Ведь сегодня ты станешь невестой.
Маленькая рыжеволосая полуазиатка проглотила это, давясь собственным желудочным соком. Мясо во рту превратилось обратно в сметану, глаза исчезли. Обычный завтрак. Просто у нее опять едет крыша.
Это длилось уже тринадцать день. Или тринадцать ночей. Время потеряло смысл в тот момент, когда она поняла, что заперта внутри чужой одержимости.
Все началось месяц назад. Кевин работал в дизайн-агентстве той же конторы, где Карэн тянула лямку помощника копирайтера. Ее многие представители противоположного пола хотели, как они говорили, "затянуть в лассо флирта", куколку с пухленькими губами и бедрами, приятной маленькой грудью, с редким цветом для свой расы волос. Но главный красавчик офиса - Кевин, был не в ее вкусе. Он оставлял ей на столе конфеты «Васаби» и пытался заговорить о манге, где волшебник ловит богиню магии в клетку и творит с ней всякое. Объект его вожделения оставалась вежливой, но холодной — ей нравились загадочные и галантные ухаживания, а не этот чем-то неуловимо скабрезный примитив.
А потом Карэн пропала на неделю. Вернулась она другой. Чуть похудевшей. Изменившей цвет волос на дорогой медовый блонд с рыжинкой. Она начала носить платья, которые обтягивали и приоткрывали округлости, как нравилось Кевину. Весь отдел смотрел ей вслед, а она начала смотреть лишь на него. Не моргая почти. Ее зрачки расширились до такой степени, что радужка стала почти невидимой, превратившись в два колодца абсолютной, маслянистой тьмы.
Он приворожил ее, каким-то африканским злым и страшным "вуду". И сделал это грубо, топорно, воспользовавшись какими-то темными знаниями, почерпнутыми с даркнета, за доступ заплатил полулегальной наркотой хакеру с местного "Гарлема". Магия сработала слишком сильно и неотвратимо. Она не просто заставила ее сердце биться чаще. Она вырвала ее реальность из общего потока времени и поместила внутрь собственного гниющего рая.
Вечером того первого аномального дня они действительно зарегистрировали отношения.
По дороге Кевин взял ее за руку. Кожа на ее ладони пошла волдырями, набухла прозрачной лимфой и лопнула. Сквозь дыру в ладони пророс тонкий костяной шип. Он вошел Карэн между фалангами пальцев, намертво пришив ее ладонь к руке жениха. Боль была ослепительной, но когда они переступили порог ЗАГСа, руки снова стали целыми.
— Мы будем вместе навсегда, — шептал он, заполняя бланк чернилами цвета венозной крови. — Каждый наш день будет идеальным. Я исполню каждое твое желание.
Петля захлопнулась.
Каждое утро — запах выпечки и деформированная еда. Каждое утро — Кевин стоит у плиты, и сквозь тонкую ткань халата проступают очертания лишних ребер, растущих прямо из-под лопаток. Пару раз днем девушка пыталась сбежать. Садилась в такси, уезжала на конец города, пряталась в заброшенных ангарах или пыталась исчезнуть в другой город.
Но география этого кошмара была ограничена. Как только часы били полночь, пространство схлопывалось. Если она сидела в баре на другом конце Манхетена, стены покрывались влажной плесенью, бармен превращался в манекен с зашитым ртом, а музыка стихала. Воздух густел, становясь похожим на холодный кисель, который лез в ноздри и легкие. Девушка делала вдох-выдох, словно ее до этого придушивали, кашляла вязкой черной слюной и приходила в себя. Всегда в одной и той же точке — на лестничной клетке своего этажа, за секунду до того, как щелкал замок входной двери. Оттуда выходил Кевин.
Ужасы с телом стали ежедневной рутиной. Их совместная жизнь напоминала вскрытие заживо. Во время секса, полностью почти вытеснившего и романтику, и совместное времяпрепровождение с общением, всегда интенсивного, во многом и против ее воли, слепой жадности и разузданных выражений, и грубого во многом, долгого и не приносящего удовольствие девушке, с сосредоточением на самом акте, кожа парня отслаивалась лоскутами, обнажая влажную, перламутровую мускулатуру, которая сама двигалась, сжимая несчастную в тисках. Однажды утром она проснулась оттого, что ее спина невыносимо чесалась. Подойдя к зеркалу в ванной, она увидела, что позвоночник начал ветвиться. Из-под кожи пробивались тонкие, полупрозрачные отростки, похожие на молодые побеги папоротника, оплетающие ее ребра. Она попыталась вырвать один, но корень уходил глубоко в нервный узел. Боль пронзила череп, мир поплыл, и в следующее мгновение зеркало отразило ее обычный силуэт. Только на простыне осталась горстка сухой земли и белый червяк.
Конфликт перешел в стадию холодной войны со временем. Поняв, что физический побег невозможен, Карэн решила разрушить магию изнутри. Петля держалась на ритуале. На этой тошнотворной приторности, на предсказуемости. Нужно было попытаться внести диссонанс, это должно что-то исправить, возможно, рассудила она.
Раз за ужином (Кевин зажарил курицу, но когда его невеста разрезала грудку, оттуда потек расплавленный желтый жир, в котором плавали человеческие молочные зубы) она посмотрела ему прямо в черные колодцы глаз.
— Я хочу ананасы, — сказал она.
Кевин замерла с занесенной вилкой.
— Что?
— Ананасы консервированные. Кольцами. Я никогда их не любила, но сегодня я хочу банку ананасов. Прямо сейчас.
Идеальная маска его лица дрогнула. Уголок рта дернулся вниз. Вилка в его пальцах медленно согнулась пополам, издав звук натянутой струны.
— Зачем ты портишь наш вечер, Карэн? — прошипел он. Его голос перестал быть сахарным. Теперь он звучал как скрежет призрака по стеклу. — Я создал этот мир для нас. Я завязал в узел все лишнее и закинул подальше. Все неправильное. Я люблю тебя.
— Ты ненавидишь меня, — ответила отчаянно девушка, чувствуя, как адреналин разгоняет привычную апатию. — Ты украл мою жизнь, чтобы подвесить в петле, как желанную картинку. Просто. Принеси. Мне, Ананасы. Кевин.
Мулат взорвался (и это не было метафорой). Недра его торса разошлись крест-накрест, и из зияющей раны ударил поток жирных белых опарышей. Они забарабанили по столу, скатерть вспыхнула. Опарыши извивались, сплетаясь в отвратительный, копошащийся ковер.
— Ты моя! — ревело существо, которое носило лицо жениха Карэн. — Твоя кровь теперь мой клубок! Твой страх — мое сплетение!
Яростно он схватил со стола нож. Обычный столовый нож с закругленным кончиком. Он бросился не на пленницу своей страсти, а на стену коридора. И принялся колотить кулаками и ногами по обоям в мелкий цветочек.
— Выход есть! — орал он. — Где угол?! Покажи мне кусок твоей тени!
Он тоже знал, что эта реальность фальшива. Их любимый писатель учил, что "любое фото с магией" - лишь вопрос ракурса и оптического освещения. Игры углов с тенями. Любая тюрьма имеет дверь, даже если та замаскирована под обман зрения.
Обои вспучились. Рисунок исказился, цветы превратились в искаженные мукой лица. Штукатурка посыпалась, и в стене открылся проем. За ним не было соседской квартиры. Там была багровая пустота, наполненная запахом озона, древнего праха и чего-то невыразимо чужого. Из проема высунулась суставчатая конечность, похожая на клешню гигантского богомола, заканчивающуюся человеческим лёгким, и поманила его длинным когтем.
В отчаянии, уже не боящаяся ничего, невольница метнулась к ней, вытянув к ней руки. Пальцы на них удлинились на полметра, превращаясь в острые хирургические иглы.
— Не смей! — визжал некто, притворявшийся ее сожителем. — Наш первый поцелуй! Наша первая ночь! Наша свадьба, что вот-вот должна быть! Корги (которого мы заведем, как только поженимся)! Все это исчезнет!
— Этого никогда не существовало по-настоящему, и не будет, — выдохнула Карэн.
Она шагнула в багровую пустоту.
Свет резал глаза. Запах сменился с выпечки на бензин и мокрый асфальт.
Карэн лежала лицом в луже возле подъезда. Над нею висело то же самое серое ноябрьское небо. Часы на телефоне показывали 15:42. Тот же самый день, но другая его половина.
Попытка побега сбросила цикл. Она разорвал день пополам.
Шатаясь и чувствуя саднящие везде раны, миниатюрная красавица в разодранной одежде поднялась на ноги, откашливая грязную воду. Ноги дрожали, но кости были на месте, без всяких лишних ветвей. Она чувствовала себя физически сломанной разными непотребными способами, истощенной, но, наконец, абсолютно реальной, без чувства с засыпанием и просыпанием этой задавленности в петлю до удушья окончательного.
Нужно уходить, навсегда, пока этот маньяк не придумал, как вернуть власть над нею (и уже с концами). Собрать минимум, сымитировать самоубийство, тайно сменить имя, уехать куда-нибудь в Камбожду, где нет ни одной точки связи или цивилизации.
Поднимаясь по лестнице, она услышала знакомое шкворчание за дверью своей квартиры. Сердце пропустило удар. Нет, только не снова. Не может быть, она просто так перезапустила день с середины, и все!
Девушка осторожно приоткрыла дверь.
На кухне стоял Кевин. Тот самый, настоящий кудрявый мулат. с хитро-горделивым разрезом глаз, со слащавым лицом, в старом и безвкусном кричащем псевдодендивском прикиде. Она испуганно обернулась на скрип двери, прижимая к груди, автоматически снятую для самообороны, туфлю со шпилькой.
— Кевин? — пискнула она. — Ты чего так рано? Я… решила забрать свои вещи. Прости, я поняла, что мы поторопились со всем этим…
Она смотрела на него с искренним разочарованной усталостью обычного невлюбленного человека. В ее глазах не было больше бездны отуманенности и всенаваждения, только горечь и брезгливость и сожаление с жаждой по былой себе, своей старой, до момента их просто первой встречи, еще тогда, на работе, жизни. На плите стояла скворода с тестом. Пахло обычным горьким кофе. Никаких блинов! Никакого мяса!!!
Карэн прислонилась к косяку, пытаясь сдержать истерический смех сквозь слезы.
Магия развеялась. Петля исчезла. Она победила. Перед нею стоял живой, настоящий человек, который был ей в сути почти совершенно безразличен.
— ...А, впрочем.., знаешь, сволочь, — она, проходя в комнату. — Жри сам свои "блинчики", это мое последнее слово!..
Пока он неуверенно жался на кухне, девушка рванула в спальню. Ей нужно было взять лишь паспорт и банковскую карту.
Она открыла шкаф. И тут ее взгляд упал на... Банку. С ананасами. Одно из колец прижалось к стеклу изнутри. На Карэн смотрели два маленьких человеческих носа, утопленных в мякоти тропического плода. Они чихнули— поднялись вверх, совершая жуткое, нечеловеческое движение — и беззвучно закричали. Рот, прорезавшийся прямо в центре фрукта, растягивался все шире и шире, разрывая золотистую кожуру, но ни единого звука не проникало сквозь стекло.
Из спальни раздался голос Кевина:
— Любимая, что за бред?! Все же хорошо! Вон я оставил ананасы нам на вечер в комнате... Я помню, ты просила их... Все будет хорошо, МОЯ детка!..
Девушка, как в кино, медленно повернула на голос голову. Обои в коридоре начали мелко вибрировать. Розы на них наливались густой венозной кровью. Сквозь настоящего парня, как паралитик, застывшего в выражении от силы уже изврвщенно ломанного, против воли будто, кокетливого возбуждения, сгущаясь из теней антресоли, вставала вторая фигура. Высокая, полупрозрачная, темная и мерзко фосфорирующая, состоящая из переплетенных мышечных волокон и сломанных костей, с лицом, сотканным из сотен сшитых вместе женских улыбок. Багровая пустота никуда не делась. Она просто ждала, пока она откроет дверь.
Потому что идеальный день можно прервать. Ненадолго. Ведь идеальное вуду, рожденное истинной, больной одержимостью, само решает, когда закончиться. Или нет. И оно будет... ВСЕГДА. Просто... на свое усмотрение иногда меняя правила игры.
Сначала это было просто хобби, в качестве попытки "проиграть" все те сценарии их счастья, что не сложились, снять периодически острую тоску по парню после разрыва, но вскоре... Энджел заметила, что её виртуальный бывший Алонсо начал «оживать». Записки, которые она не писала, стали появляться в чате. Арты, которые она не создавала, начали проявляться на экране. Они были реалистичными и казались полными эмоций. Девушка-кенгуру была в восторге; это было как будто она снова общалась с ним.
Однако радость быстро сменилась тревогой. Сгенерированный парень-тасманский дьявол стал требовать всё больше времени. Он писал ей сообщения, требуя внимания, как будто у него были настоящие чувства. «Почему ты не отвечаешь мне? Я скучаю по тебе», — звучали его слова. Энджел пыталась игнорировать его требования, но вскоре он перешёл к угрозам: «Если ты не будешь со мной общаться, я расскажу твоему парню о наших разговорах».
Она была в ужасе. Хоть кенгуру-девушка и не любила своего нового парня, а скорее, стала встречаться от отчаянной попытки наконец убрать долгую боль от расставания с ее первым мужчиной и настоящими чувствами, но и не хотела, чтобы тот узнал о её прошлом. В панике она решила удалить все файлы, связанные с виртуальным тасманцем. Она стерла арты, очистила переписки и даже отключила компьютер на несколько дней.
Но это не помогло. Виртуальный Алонсо не исчез — он лишь стал ещё более настойчивым. Теперь он оставлял записки в её доме, хотя она была уверена, что никому не показывала свои творения. «Я знаю, что ты меня не боишься, а в глубине души ждешь до сих пор», — гласила одна из записок. «Ты не сможешь от меня избавиться».
Энджел пыталась вернуться к нормальной жизни, но страх и напряжение захватили её. Каждый вечер она слышала шёпот из своего компьютера и чувствовала его присутствие. В конце концов, она поняла, что не может больше так жить.
В последний раз девушка-кенгуру села за компьютер и написала: «Что ты хочешь от меня?». Ответ пришёл мгновенно: «Я хочу быть с тобой. Ты знаешь, что мы одни чозданы лишь друг для друга».
Энджел колебалась. Она знала, что это неправильно, но желание быть с Алонсо, как по роковому замкнутому кругу, снова стало слишком сильным. В тот момент, когда она нажала на кнопку «Подтвердить», произошло нечто странное. Взгляд её потемнел, и она почувствовала, как её сознание начинает растворяться.
Когда её парень пришёл домой, он увидел только пустую комнату и экран компьютера, на котором горела надпись: «Мы вместе навсегда». Его невеста исчезла, став цифровой копией самой себя в мире, где её виртуальный бывший был единственным спутником.
Теперь они были вместе, навек, в бесконечном цифровом пространстве, где не было страха и боли — только вечная иллюзия любви.
#сказкадлявзрослых
Содранные крылья
!Высокий уровень +18!
Снег падал не с неба. Он рос прямо из асфальта, пробиваясь сквозь трещины в брусчатке мягкими белыми иглами, которые тут же чернели от теней невидимых заброшенных замков. Незнакомый город, в котором, казалось, не переставали стоять сумерки и ...хлопать незримые крылья, встречал Джейн настойчивым запахом крыльев, мокрого камня и... яиц.
Она приехала по билету, который оплатил он. АнаИс. Человек, чье лицо она всегда видела только на фото и лишь в красивой венецианской полумаске с клювом, чей голос — бархатный, обволакивающий, с легкой хрипотцой — был единственным звуком в ее пустой квартире последние восемь месяцев. Их цифровой роман начался на форумах любителей неразлучников, а после они быстро уже и много обсуждали в приват-чате тени в фильмах нуар сороковых годов, по телефону - архитектуру заброшенных особняков и, конечно, постепенно, - писали взаимные смс о полете душ друг друга от влюбленности. Вчера ночью его сообщение было особенно романтичным.
«Приезжай. Я уже купил тебе билет. Мне не терпится укрыть тебя навек крыльями чувств. PS Дарю очки, будь в них все время, я узнаю тебя по ним».
Джейн поправила тяжелые солнцезащитные очки с узором крыльев в оправе и странного фиолетового-серого градиента. Очки лежали в посылке вместе с билетом. Зачем? На улице стоял глухой полумрак, разрезаемый лишь тусклым янтарем газовых фонарей. Фонарный свет здесь вел себя странно: он не рассеивался, а собирался в плотные маслянистые капли, похожие на застывший лед.
Она устала ждать виртуального поклонника в реальности и решила прогуляться. Ей на миг показалось, что... Случайная прохожая женщина обернулась с птичьим цвирканьем. Ее лицо было скрыто вуалью, но руки… Руки были покрыты мелкими, плотно прилегающими друг к другу перьями цвета воронова крыла. Они спускались от запястий к кончикам пальцев, превращая ладонь в подобие лапы.
Девушке стало холодно. Не физически — мороз покрыл мурашками кожу изнутри. Она ускорила шаг. "Показалось, просто показалось..." - твердила она себе. Мимо прошел мужчина в котелке; поля шляпы были подбиты пухом, а вместо галстука на шее болтался изящный птичий скелетик. Прохожая девочка прижимала к груди сумку, ручки которой обвивали живые, тихо курлыкающие голуби. У всех вокруг — броши в виде клювов, принты с расправленными крыльями на пальто, серьги из мелких костей. Нет, не показалось! - Это был город абсолютного, фетишистского и загадочного поклонения птицам.
Джейн нырнула в арку, чтобы свернуть на соседнюю улицу, и замерла.
Прямо посреди старого города, там, где должна была быть мостовая, зиял идеальный круг черной воды. Пруд не отражал небо — над ним клубился густой белый туман, из которого медленно, крупными хлопьями валил снег. А на воде сидели белые голуби. Десятки, сотни. Они не тонули, их розовые лапки спокойно скользили по мраку вод. И среди них, впаянные в ледяные глыбы, мерцали звезды. Настоящие, космически далекие созвездия, горящие холодным светом во тьме замерзшей воды.
Это невозможно! Отражение собственного ужаса плеснуло в висках. Джейн развернулась и побежала обратно, пытаясь найти вокзал, но лабиринт улиц петлял. Каждый раз, сворачивая за новый угол, она выходила либо к той же площади с прудом, либо к похожему скверу, где снова чернела вода, белели птицы и падал невозможный снег. Город схлопывался, замыкаясь на ней.
Тревога переросла в панику. Чтобы отвлечься, она заметила вывеску, мигающую неоновой трубкой: «Синематограф "Песнь СирИн"». Спуск в подвал пахнул жареным пером и сыростью. Билетерша — существо с лицом, покрытым жестким оперением, как у совы, — взяла деньги и прошипела:
— Маску сними. Свет пугает настоящих гостей.
Внутри было темно, ряды кресел скрипели кожей. На экране разворачивалось черно-белое действо. Жанр читался мгновенно: нуар. Резкие тени, дождь, который смывал позолоту с греха. Но это была сказка. О трансформации.
На экране женщина танцевала чарльстон. С каждым поворотом ее шея удлинялась, кожа на горле натягивалась, пока не лопнула, выпуская наружу пучок блестящих черных перьев. Камера дала крупный план: глаза женщины затягивались желтой пленкой, зрачок становился вертикальным.
— Ты чувствуешь тяжесть? — спрашивал мужской голос за кадром. — Позволь себе полет отстраненности. Сбрось груз страха.
Зал кинотеатра дышал синхронно. Джейн слышала, как слева кто-то щелкнул суставами, перестраивая лопатки. Справа раздалось тихое, довольное уханье.
Сюжет фильма закручивался спиралью. Полиция искала «Пересмешника» — маньяка, подражавшего голосам близким жертв для приманки и дарующего людям облик птиц через жесткий мистический ритуал с выпиванием крови из отрубленной головы птенца и вплетанием железными нитями оторванных птичьих суставов к плоти и - проволоки (в горло, для изменения криков на щебетание). Последняя его мишень обо всем догадалась и повела полицейских по следу. Главная героиня бежала по крышам, стараясь давать не отстать стае детективов с лицами стервятников.
И вдруг кадр изменился. Цветокоррекция стала теплее. Актриса на экране остановилась, тяжело дыша, посмотрела прямо в объектив камеры, а затем ее взгляд словно соскользнул с экрана и уперся точно в Джейн, сидящую в третьем ряду.
Губы актрисы дрогнули. Звук в зале пропал, остался только гул ветра. И беззвучно, одними губами, глядя девушке прямо в глаза, экранная героиня произнесла одно слово:
«Беги».
Сердце девушки пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в желудок. Тело сработало быстрее мозга. Она сорвала с переносицы очки с крыльями. Мир взорвался цветом и правдой.
Черно-белый фильм исчез. Экран оказался просто грязной кирпичной стеной. Но зал… Зал больше не был пустым.
Люди в креслах сгорбились. Их плечи прорвали ткань пиджаков и платьев. Между рядами ходили существа с человеческими торсами, но с головами орлов, филинов и ястребов. Мужчина впереди чистил клювом перья на своей массивной груди. Его затылок все еще сохранял форму человеческой головы, покрытой редкими волосами, но ниже шеи начиналось сплошное оперение.
Их ноги... Джейн опустила взгляд под кресло. Ног не было. Там были узловатые птичьи лапы с острыми серыми чешуйками, царапающие деревянный пол.
Город снаружи не был городом людей, помешанных на птицах. Это был город полуптиц, играющих в людей. Костюмированный бал длился вечно, потому что для многих кожа уже начала зудеть и трескаться, уступая место новому покрову.
Она выбежала на улицу, поскользнулась на снегу и кубарем скатилась по ступеням. Куда бежать? Круг замкнулся. Перед глазами снова возник черный пруд. На этот раз у подворотни. Белые голуби равнодушно смотрели на нее со льдин. Звезды внутри льда пульсировали в такт ее пульсу.
— Я ж говорил не снимать тебе свои крылышки на глазах, по ним мы метим своих, — раздался голос за спиной.
Голос Анаиса. Живой, реальный, без искажений микрофона.
Она обернулась.
Он снял ту самую маску и был прекрасен той хищной, порочной красотой, которую рисуют на обложках готических романов. Высокий, бледный, в идеально скроенном кожаном черном плаще. Но когда он улыбнулся, верхняя губа приподнялась слишком высоко, обнажая десны, из которых росли тонкие, острые, похожие на иглы зубы. А за его спиной, распушившись от холода, переливалось градиентными, райской окраски, пятнами великолепие хвоста. Сам он оставался человеком выше пояса, но его тень на стене дома имела размах крыльев в три человеческих роста. Он решительно прижал ее к стенке, в глазах (вблизи Джейн четко увидела зрачок не то коршуна, не то ястреба) зажглось нездоровое сладострастие.
- Тсс!.. Только закричи - и они увидят тебя и твои человечьи глаза, которые тотчас захотят выклевать, и это будет самое безболезненное из того, что они будут с тобой делать, пока ты не умрешь! - он кивнул на толпу чудищ, подозрительно замедлявших поблизости ее куцый, полуптичий шаг.
— Анаис? — выдохнула Джейн. — Помоги мне выбраться, все эти люди вокруг… — Лина отступила к самому краю пруда, чувствуя голыми щиколотками ледяной сквозняк от черной воды.
—...Стая, — поправил он. — Семья, если угодно. Они примут тебя, безоговорочно. Но только если ты подаришь им потомство. Видишь ли, моя прекрасная, изолированная девочка… наша род требует спаривания для метаморфозы. Не смотри на меня так, как будто не понимаешь, что все к тому и шло у нас и так! - одним рывком он снял свой плащ и продемонстрировал прорастающие перья сквозь низ торса, по мере его приближения к ней они вспушивались больше, крошечный хвост из копчика в нетерпении подрагивал. - Да! - Глубокое горячее, долгое проникновение друг в друга. Это подарит тебе крылья отнюдь не только метафорически.
С этими словами он с нечеловеческой скоростью одновременно завел ей руки и, резко и быстро сдирая когтями все слои одежды, удерживал ей колени мощными бедрами.
— Раздвинь ножки, моя красавица, — мягко проворковал он ей в ухо, сильным птичьим языком слизывая с груди обмякшую ткань расцарапанного бюстгальтера (она от неожиданности вскрикнула). — Здесь некого стесняться. Я буду нежным.
Он раздевал и трогал ее осторожно, но напористо когтями и языком, крыльями, хвостом, не спрашивая согласия, все больше превращаясь в, разгоряченного сопротивлением, самца красивой сказочной птицы с черно-зелено-синим оперением. Девушка слабо пыталась ему выломать суставы и выщипать перья. Но он, видимо, принимал это за брачную игру и только больше заливался трелью своего опьянненого экстаза.
- Ты, ты... Ты носишь эту метку рабов, жалкая курица! - вдруг он, как яд, резко и с отвращением отшвырнул свою жертву от себя, порвав трусики и... Разглядев татуировку на бедре в виде крыльев попугайчиков. Джейн сжалась в комок, ожидая смерти.
- Надо же... - упал его голос... - А ведь за все это время я же едва не влюбился в тебя окончательно! - горький сдавленный смешок Анаиса предвещал нечто хужее, чем смерть.
- Ты забыл, как мы познакомились на форуме любителей неразлучников? - его замешательство придало смелости девушке, она резко, сколько хватало сил, зажала его руки в своих.
- Я ненавижу тебя за то, что ты скрыла! - прокаркал чудной монстр. - До этой минуты я искренне думал, что то было дурацким совпадением и игрой, что ты не можешь любить их, не говоря уж о тату... Хотел спасти тебя и сделать моей... Мы презираем попугаев, этих аляпистых подражателей и шутов, больше, чем поедателей падали, для нас нет большего оскорбления, чем просто лететь рядом с ними! Ты понимаешь это?! ПОНИМАЕШЬ, НА ЧТО ТЫ МЕНЯ ТОЛКАЕШЬ? - он в свою очередь перехватил контроль над ситуацией и сдавил ей слегка горло когтями, она защищала руками нарисованные на коже крылья, то, что оставляло ее человеком, с увлечениями, любовью к тому, что она считала прекрасным, ничего уже не боясь и не ожидая...
Вспышка мрака, "Цвирк", ощущение пера... И вдруг мерное дыхание вновь. Когда Джейн открыла глаза... Она сначала подумала, что уже мертва. Но это было мягкое и тихое, умиротворенное ощущение. От прикосновения рук (о, как она хорошо запомнила его жадные, хищные руки!) она проснулась но...
Все что ощутила физически и увидела в зеркале - как маленькая белая голубка встрепенулась в золотой клетке.
- Все хорошо, моя девочка, теперь мы неразлучны тоже, как те презренные птахи, что ты когда-то любила... Ничего, я прощаю тебя, ведь... Так и не нашел силы отпустить мою птичку на растерзание, скоро ты будешь помнить лишь эту клетку и меня... - голос его был опять нежным, полным той же извращенной страсти, с какой он домогался ее, его палец аккуратно утер слезинку с бусинок-глаз голубки. - Ну-ну, не плачь! Я принес тебе покушать!
Когтистая рука просунула жирные и крупные зернышки. Но она смотрела не на них... А на разорванный и полусоженный лоскут кожи с ее татуировкой неподалеку. На ней все еще чуть виднелись содранные крылья.
В одном заброшенном пыльном сундуке с кривой нарисованной улыбочкой маски, с подписью "Dreameaters" на чердаке старого бродячего цирка давно во мраке... лежали четыре предмета: блокнот с обложкой с ломанным лабиринтом, гладкий графитовый карандаш, цвет которого уже нельзя было определить от темноты ветхости; точилка из латуни в форме змейки с лезвием острее бритвы и ластик в форме надкушенного яблока.
Их и нашел Дэйви, бывший клоун, чье лицо навсегда застыло в гримасе печального веселья. Инвентарь списали после того, как старый фокусник исчез при невыясненных обстоятельствах, оставив после себя лишь этот ларчик и пустую гримерку. Юноша не знал о проклятии вещей. Он просто любил фантазировать и рисовать.
Когда он касался бумаги кончиком карандаша, мир вокруг замирал. Линия переставала быть просто следом графита. Нарисованный пушистый котенок спрыгивал со страницы, оставляя мокрые следы на паркете. Синий слон с крыльями бабочки радостно вздыхал, наполняя комнату запахом ромашек. Клоун рисовал их десятками: добродушных медведей-акробатов, которые жонглировали настоящими звездами; лисят-фокусников, достававших живых кроликов из нарисованных шляп. Он создал для бродячего шапито новый репертуар. Зверинец ожил, арена засияла мягким золотым светом, добрым и сотканным из радостного детства, но не только малыши - взрослые тоже были счастливы ему и смеялись так громко, что солнечные зайчики, казалось, прибегали в шатер, вновь и вновь, покупаться в их снова, пусть и на миг, беззаботных голосах. Карандаш стал его кистью тепла, точилка исправляла мелкие ошибки рисунка, превращая кривые линии в идеальные дуги, а ластик Дэйви почти не трогал — ему нечего было "стирать" из мира, который он хотел искренне сделать добрей.
В том же городе жил Джонс, что тоже любил воображать, но... Мим был художником теней. Когда-то они с Дэйви делили одну тесную кибитку, но пути давно разошлись. Зависть парня была черной дырой, поглощающей чужие жизни. Узнав о чудесах нового цирка, он, устав терпеть, раз поздним вечером пришел туда, когда лунный свет падал сквозь дыру в куполе прямо на ящик с игрушками для выступлений. Он узнал почерк Дэйви на плакатах. И понял правду, судорожно достав блокнот из набора и волшебный карандаш, что простодушный спящий циркач оставил без присмотра, и исчез, скрывшись во тьму.
Джонс всегда желал Чину — воздушную гимнастку с волосами цвета липового меда. Она принадлежала лишь небу и еще не знала даже поцелуя. Зная это, мим заточил грифель до хищной иглы. Он писал не словами, а образами, вкладывая в каждую букву похоть и одержимость. «Ночь. Мой трейлер. Передо мной Чина в ее сценическом трико телесного цвета на одно плечо, я тяну за его лямку, чтоб открыть ее хорошенькую грудь и животик, чтоб слизнуть с них блестки и узоры грима и...". Описание дополнял рисунок, как он другой рукой держит чуть запрокинутой голову девушки, а его губы впиваются в ее шею.
Карандаш дрогнул. Чернила впитались в реальность. Наутро город загудел от сплетен: Чина пропала, а соседи Джонса слышали за стенкой его домика на колесах той же полночью полуиспуганный вскрик, треск ткани и после - долгие стоны до рассвета. Девушка действительно оказалась в его постели — бледная, с печатью страха, смутно помнившая случившееся сном (он, конечно, стер потом все ластиком), сбежавшая из цирка, и больше не возвращавшаяся туда.
А мим... не останавливался в черных желаниях, он пришел в шатер. Тот, что делал Дэйви, все, что он по крупицам создавал 8 дней, подлый бывший коллега разрушил за 13 минут. Он стоял у кромки манежа и методично описывал и рисовал кошмары. Добродушные звери покрывались шипами и шерстью из змей. Смешные клоуны обзавелись рядами акульих зубов. Слон рухнул замертво, пронзенный невидимыми пиками, а звезды, которыми он жонглировал, обожгли зрителей настоящим огнем. Золотой свет сменился черно-багровым маревом. Цирк превратился в камеру пыток под открытым небом, куда... Все бежали и бежали люди за ужасом, принимая его за новаторский перформанс. А злодей упивался властью, становясь импресарио этого театра боли, хохоча до слез.
Дэйви пришел утром, чтобы покормить своих созданий. Вместо смеющихся детей его встретили вопли ужаса. Вместо синих слонов над ареной кружили костяшки-гарпии. В центре манежа стоял Джонс, сжимая в руке заветный карандаш. Ему стало мало опороченной девушки и искаженного цирка. Ему нужна была сама магия.
— Ты слишком мягок для такой силы, — прошипел мим. — Она должна служить высшей яркости, а не детским сказкам.
Он шагнул вперед. Карандаш в его пальцах описал короткую дугу. Клоун не успел даже вскрикнуть. Острая боль вошла точно между ребер. Мир вспыхнул белой вспышкой, словно кто-то провел по бумаге самую жирную линию в истории, перечеркивая его жизнь одним росчерком.
Но смерть не забрала Дэйви. Проклятые вещи не отпускают тех, кого коснулись слишком долго. Он очнулся тенью, сквозняком, холодным дыханием внутри собственного мертвого тела. Боль ушла, осталась лишь звенящая прозрачность. Он видел, как оседает на опилки его физическая оболочка, а Джонс тем временем обыскивает карманы убитого, забирая змею-точилку и ластик-яблочко.
Призрак... следовал за своим убийцей, незримо, ночами. Он незримо висел под потолком крошечной квартиры негодяя, пока тот праздновал победу. Тот пил дешевый коньяк, поглаживая карандаш. Но власть портила его стремительно. Жадность отравила все в нем, как укусом змеи. Теперь он хотел большего: заставить самого богатого мецената города переписать все наследство ему как новому директору цирка, стереть память собственному брату, который начал подозревать, что случилось с Чиной неладное (ведь дружил с ней), превратить все арены мира в филиалы лишь своего шоу монстров и уродцев.
Первым упавшим яблочком созревшего хаоса его безумия стала... Та самая девушка. Джонс помнил, что в реальности Чина оказалась недостаточно покорной его жуткой воле. Он нарисовал ее снова и взял ластик. Твердая резина опустилась на воздух рядом с лицом спящей гимнастки. Одно движение — и часть ее щеки растворилась в никуда, обнажив дыру насквозь. Несчастная проснулась от боли и крика. Мим испугался своего отражения в ее глазах, но вместо жалости почувствовал азарт хищника над беззащитностью. Он принялся долго и бесжалостно резко и жирно править ее облик, перекраивая обычную пижаму в крайне откровенный наряд, пририсовывая ей несуществующие части тела, вплетая в волосы шипы рогов, как у сказочного динозавра, прорезывая куцые крылья из ее лопаток. Скоро на кровати лежало странное, но красивое и вместе с тем - страшное создание. Чина была мертва. Джонс, отдышавшись, смотрел на нее... с торжествующим отвращением — как на куклу, которую сломали.
Именно тогда Дэйви спустился ниже. Призраки не могут двигать предметы, но они могут дышать на чувства. Клоун выдохнул ледяной ужас прямо в затылок мучителя тайной возлюбленной своего брата.
Парень обернулся. В полумраке комнаты проступил силуэт друга. Полупрозрачный, сотканный из пыли и лунного света, Дэйви усмехался той самой грустной клоунской улыбкой. Из сквозной раны в груди призрака тянуло могильным холодом.
— Знаешь, я почему-то уверен, что даже такие волшебные вещи, рано ли поздно, возненавидят ТАКИХ хозяев!
Джонс вскинул руку с карандашом, пытаясь защититься, но оружие предательски потяжелело. Графит внутри него раскалился добела. Желание нарисовать стену или клетку столкнулось с волей самого артефакта. Карандаш жаждал финала. Рука преступника дернулась против его воли. Грифель прочертил в воздухе неровную линию, обводя контур самого художника.
Линия сомкнулась.
Мим оказался заперт в невидимом стеклянном кубе посреди своей комнаты. Он бился о стенки, кричал, но звук оставался внутри. Тогда в дело вступила точилка. Латунная змейка сорвалась со стола. Она металась по комнате, клацая шестеренками, и вгрызлась в ногу Джонса. Это не было похоже на обычное ранение. Лезвие внутри начало вращаться с бешеной скоростью, перемалывая человеческую плоть в мелкую влажную стружку. Кровь не текла — она превращалась в густую темно-красную пасту, которую механизм тут же затягивал внутрь себя. Мим выл, глядя, как его ступня исчезает, обнажая блестящую кость, а затем и вся нога превращается в горстку цветных опилок, сыплющихся на паркет.
Призрак Дэйви молча наблюдал за этим анатомическим чертежом. Он не испытывал злорадства, только бесконечную усталость.
Превращенный в визжащий обрубок, циркач упал на колени. Единственным целым предметом в его руках остался ластик. Последнее средство спасения. Собрав остатки сил и воли, он попытался поднять тяжелую серую резину, чтобы стереть эту боль, стереть саму свою форму, стать ничем.
Но его яблочко тоже выбрало свою цель. Оно вырвалось из ослабевших пальцев, взлетело под потолок и камнем рухнуло вниз. Удар пришелся точно в голову. Раздался сухой треск, похожий на ломающийся мел. Череп мима раскололся с геометрической точностью. Резина не просто размозжила кости — она втянула их в себя. Лицо человека начало крошиться, осыпаясь на плечи серой пылью. Зубы, глаза, мысли — все превратилось в однородный графитово-серый порошок. Через десять секунд на полу сидел уже не человек, а жуткая живая статуя из ластика, слепо шарящая руками там, где секунду назад было лицо. А затем и она рассыпалась, подняв в воздух облако едкой пыли.
Проклятие свершилось. Творец кошмаров уничтожил сам себя инструментами, которые считал своим абсолютным могуществом.
Облако пыли медленно оседало на мертвеца в костюме клоуна, на истерзанную девушку-марионетку и на пустой латунную головку змейки. Волшебный карандаш выкатился из скрюченных пальцев Джонса и замер на полу. Его грифель был тупым и покрытым запекшейся кровью.
Тишину нарушил шелест. Призрак клоуна подошел к останкам друга. Он протянул прозрачную руку, но не смог коснуться праха. Тогда он сделал то, чего не успел сделать живой Дэйви. Силой своего раскаяния и остатками привязанной к нему магии он поднял карандаш. Он поднес его к своему бесплотному сердцу.
Он написал одно слово на внутренней стороне своей прозрачной ладони: «Прости».
А затем крепко, двумя полупрозрачными пальцами, переломил графитовый стержень пополам.
Раздался тихий звон, похожий на лопнувшую струну. Магия вышла из предметов разом. Весь набор "Dreameaters" сначала вспыхнул, потом его утопило, а после он... Развеялся с пылью.
Цирк снаружи внезапно содрогнулся. Багровое марево рассеялось. Искалеченные монстры на арене осыпались ворохом старой бумаги и тряпья. Нарисованные звери снова стали просто картинками на афишах. Чина сделала судорожный вдох, моргнула призрачными, полными слез глазами и села на кровати, ничего не помня о прошедшей ночи, кроме тяжелого сна.
Призрак Дэйви облегченно вздохнул. Впервые за долгое время его печальная клоунская улыбка стала настоящей. Он посмотрел на свои руки, ставшие совсем невесомыми, кивнул самому себе и медленно растаял в утреннем луче солнца, пробившемся сквозь дыру в куполе цирка. Там, где добро и зло годами смешивали свои краски, наконец наступила простая, тихая пустота.
#фанфик
Лепестки Разбитой Луны
(Высокий уровень +18)
Пролог. Два лика Лунного Дракона
Над цитаделью на Драконьем Камне, вознесшемся на черных холмах над бушующим морем, луна Древней Валирии имела две стороны. Законнорожденная наследница престола - принцесса ЭйлИн Таргариен обладала кожей цвета чистой белой голубки, волосами белоснежными, и глазами глубокого фиалкового оттенка. Ее брови были единственным диссонансом — цвета воронова крыла, что лишь подчеркивало ее нечеловеческую природу. Она повелевала уже взрослым драконом почти с пеленок, не знала страха перед пламенем, и в венах ее дремала древняя магия крови. Нрав у нее был кротким, а сердце - добрым. Любила принцесса белые лепестки, что кружились под луной из далеких берегов, и хрустальную розочку, подаренную матерью (перед смертью от болезни).
Старший брат ее, рожденный от пьяной ночи их отца с плененной дикаркой-чародейкой за год до, освященного всякой властью, брака, носил имя ВЕйгор. В нем тоже текла кровь Дракона, но она была разбавлена ядом древних невиданных земель и вер. Его волосы были тоже белыми, а брови черными, но глаза были цвета темного рубина... и горели нездоровым огнем нутра жадного и капризного. Обожал он сумерками с детства стрелять исподтишка в прохожих в притонах и кабаках ради забавы отравленными стрелами да грабить тайком пьяниц и бездомных. Он был бастардом, тенью при сиянии своей сестры. Драконье яйцо, положенное в его колыбель, так и осталось холодным камнем. Ни один зверь не откликался на его зов.
Безумие Вейгора окончательно проросло сквозь его душу незадолго до того, как к воротам замка прибыли послы Золотой Империи с предложением руки их правителя принцессе на ее шестнадцатилетие. Пока Эйлин оставалась невенчанной, у бастарда оставался призрачный шанс узаконить свое положение через подвиг или милость короны. Но это было слишком туманно, долго, благочинно и... Тускло для огня желания, что распалялся в его душе с каждой ночью, когда он представлял со скрежетом зубов, что такую красавицу (с такими нежными чертами и формами) будет впервые для нее и полноправно ласкать другой (и она будет таять в руках супруга), а он, быть может, в это время будет терпеть понукания слуг чужеземца...
Огонь желания и тьмы
...Отчаявшись от этих мыслей и безуспешных попыток добиться расположения отца и дружбы с сестрой и со свитой (все сторонились его, предпочитая все больше вежливые переписки, и приемы за общим столом по праздникам и при встрече важных гонцов), Вейгор спустился в катакомбы под разрушенным храмом староверов, куда веками сбрасывали останки казненных преступников и чернокнижников. Там, во тьме, пропахшей склепом и призраками, его ждал некромант МорАнис — человек без возраста, чьи глазницы и волосы давно выжгло темное искусство, заменив их светящимся синим фантомным сиянием.
— Я хочу, чтобы она вечно горела от желания ко мне, так же сильно, как я - к ней, — прошипел Вейгор, бросая на алтарь мешочек с андальским золотом. — До того, как ступит на корабль имперцев.
Моранис рассмеялся сухим треском ломающихся костей. Он читал душу безумного юнца как открытую книгу, видя его скорую жуткую кончину в будущем, если он не отречется от проклятья своего вожделения.
— Э, оставил б ты это!.. Приворот такой девы и такой силы требует жертвы равной мощи. Твоей страсти недостаточно. Мне нужна искра божественного.
Взгляд некроманта упал на платиновый ларец, который отражал происходящее в сокровищнице дворца - там, в круге свечения чар, предстало перед их взорами последнее яйцо оставшегося дракона, нерожденное дитя-"девочка" его лунного подвида.
Вейгор сглотнул. Отдать яйцо с самкой демонам означало обречь род Защиты дома Таргариен на окончательное вымирание. Но жажда обладания сестрой (он физически на миг почувствовал ее рядом и непроизвольно вздрогнул) и короной (парень видел ненавистное лицо папаши-королька-самодура) затмила разум. Он твердо изрек, что ни за что не сдастся. Колдун горько хмыкнул, достав черные рукописи - желание клиента - закон!
Сделка была скреплена кровью. Маг вскрыл грудь Вейгора ржавым кривым кинжалом, пока тот находился в сознании, и впустил внутрь него рой теней — изголодавшихся по грехам плоти духов нечестивцев. Они вошли в тело бастарда, разрывая его изнутри своими ледяными прикосновениями, сплетаясь с его нервами и жилами. Взамен они дали ему власть над черной магией.
Первым делом перерожденный похитил яйцо. В подземельях, освещенных лишь зеленоватым свечением трупных огней, он провел ритуал. Скорлупа лопнула не от тепла живого существа, а от пролитой на него крови девственниц-предательниц и криков умирающих младенцев извлеченных из самоубийц-шлюх. Эмбрион дракончика, который должен был вот-вот дозреть и вылупиться, внутри захлебнулся в эманациях смерти, обратившись в комок пульсирующей слизи.
Шпионы Королевской гвардии, следившие за сектантами-отступниками, видели это собственными глазами сквозь решетку прогнившей тюрьмы. Тень положила сверток с останками под покои Эйлин. На следующее утро капитан стражи вошел в тронный зал. Лицо его было белым.
— Ваше Величество, с прискорбием сообщаю, что... Что Ваша дочь осквернила священные узы Вашего Королевства с Племенем Огнедышащих. Мы нашли головку и хвостик нерожденного дракона у порога ее покоев!
Король, чья воля уже ослабела от поврежденного ума (сказалась почти смертельная травма при оборонительной битве за Дом Дракона), дрогнул. Закон рода Таргариен суров: позор имени можно было смыть лишь смертью потомка. Стража тут же окружила покои Эйлин. Прихвостни крамолы знали правду о Вейгоре (или он сам, или тот, кого он подкупил, совершили этот страшный подлог), но трепет, перед возможной местью принца, за раскрытие преступления, заставлял их искать козла отпущения. Казнить принцессу — чистую кровь — казалось им меньшим злом, чем попытка арестовать повелителя огня, пусть и незаконного, которого защищали самые мерзкие павшие из самой преисподни.
Узнав об этом, исполненный ярости и какого-то горячего черного предвкушения, последний из королевских (частично) кровей Таргариен, отпихнув гонца с его коня, поскакал во весь опор к побережью-маленькой площади у стен крепости. Девушку уже выводили под руки жрец и воевода, при крошечной толпе свидетелей (среди которых был, конечно же, отменивший политическую помолвку, сам наследник земель Золотой империи), улюлюкавших и освиставших ее прекрасный белоснежный, отделанный серебром и полупрозрачными тканями, погребальный наряд (он должен был быть ее свадебным платьем), сам король держал меч, чтоб перерезать им горло дочери, миг - и уже привязанной к столбу.
- Руки прочь от моей невесты, старый ублюдок и ты, продажная заморская шваль! - заорал безумный полукровка, на скаку снеся половину торса несостоявшемуся жениху зажженным факелом и пригвоздив отца его заостренным концом насмерть к столбу рядом со связанной сестрой.
Корона династии Драконов, обагренная пеплом и кровью, покатилась к ногам перепуганной девушки, желавшей от происходящего умереть.
Словно прочитав ее мысли, помешанно расхохотавшись, ее брат надел на ее чудные белые волосы злосчастную диадему правителя, а потом приставил к шее клинок, заводя назад руки и отходя с ней к ошарашенному жрецу.
- О нет, прелесть моя, я слишком долго любил и... хотел тебя, чтоб позволить ускользнуть от меня на тот свет к твоей драгоценной матушке!.. - он повернулся к священнику. - Видишь, это теперь твоя Королева, а я - сын Короля! Живо венчай нас, старикашка! Или я убью ее, а потом повешу это на тебя! - приказал он.
Шушера его, конечно, за годы его попыток урвать хоть немного вседозволенности, расплодившаяся везде, тотчас выросла из-под земли и распугала толпу, а кто не успевал убежать - убивала.
Пока перепуганный служитель веры сбивчиво бормотал слова обряда и мешал специальное снадобье для новобрачных, Вейгор шептал Эйлин ласковые слова, опьяненно вдыхая запах ее волос и чуть касаясь шеи губами, "умоляя любить его тоже". В нетерпении он дергал ножом по ткани ее платья, открывая то плечо, то край талии, то бедро. Его рука сжимала ее хрупкую фигуру мертвой хваткой.
- Нет! - отвернулась от него из всех сил лицом и телом девушка,
— Объявляю нас мужем и женой перед свидетелями племени людей и драконов, и всеми богами, — закончив церемонию, дико прошипел, потеряв терпение Вейгор, он предварительно уколол ее в ключицу и слизал, капнувшую в кубки, кровь, а потом смешал ее со своей, чиркнув себе лезвием по груди и тоже дав ей пролиться в зелье) залпом выпив приготовленное и силой влив его в рот сестры, глядя в полные ужаса ее фиолетовые глаза. — Поцелуй же меня, дурочка!
С этими словами он сделал ей подножку и вывернув руку, повалил на камни, ногами разведя ее дрожащие колени, одной рукой чуть зажав рот и шею, другой резко дернув ее наряд на себя (полосой разом обнажилась и грудь девушки, и животик, и...) с размаху новоиспеченный муж, снова и и снова, глубоко и жадно впивался губами и руками в почти полностью раздетое ее тело (его не смущали ни свидетели, впрочем, испарявшиеся с этой вакханалии к... праотцам, ни слабые крики ее сопротивления). Он получил все, чего желал, остальное не имело значения. Ночь была для него длинной и сладкой, как никогда...
Цепи духов
...Для несчастной его жены, напротив, она была полной пыток и черного огня, ведь вынужденные собственные стоны от прикосновения супруга были ей ненавистны. Перед трупом отца и мертвым телом того, кто должен был быть ей мужем на самом деле, пред чужими глазами всяких разбойников-зевак, собственным братом... И одновременно, с первым его поцелуем, в ней поднялась и все крепла какая-то необьяснимая тяга к совратившему ее родственнику, тоскливая, ненормальная, жаркая, какая... у собаки к поводку хозяина. Какая мерзость! Лучше б ее успели убить! Так думала перед рассветом истощенная Эйлин, тело сводило, она стыдливо пыталась прикрыться остатками подвенечного платья, Вейгор отошел на минуту, но пришел снова. Но теперь он принес снадобья и инструменты из катакомб Мораниса.
— Ты слишком хороша, но лишь для меня, сестра, — прошептал он, прижимая пропитанное дурманом полотно к ее лицу. — Будут ж и другие, кто захочет посягнуть на тебя... А я не могу потерять свою Королеву и жену.
Он провел ритуал Некрофира. Смешав пепел сожженного драконьего яйца, собственное семя и ее частичку локона, толченый обсидиан, он нанес смесь на сердце и лоно Эйлин.
Часть теней, сидевших внутри Вейгора, потянулись к ней. Боль была сравнима с погружением в расплавленное золото. Девушка чувствовала, как рвутся лунные цепи, привязывающие ее душу к телу. Когда Вейгор вонзил ей в сердце обсидиановый стилет, она, казалось, на миг умерла.
Но черные духи удержали ее душу на пороге иного мира. Они разорвали связь между ее сущностью и физической оболочкой, превратив принцессу в полупризрака. Теперь сталь проходила сквозь нее, яд сворачивался в желудке без вреда, а огонь лишь ласкал кожу, не оставляя ожогов, ее нельзя было утопить, повесить, разорвать на части,.. Она стала идеальным оружием — бессмертным полупрозрачным очертанием тела. "Отлично, теперь ты будешь моими руками для тайных делишек!" - голос парня доносился словно издалека. Единственное, что связывало ее с миром живых — это извращенный, фантазией и магией братца, брак и капли его проклятой страсти и крови, которые требовали все больше и больше своего...
Тяга сквозь смерть
...Повинуясь их голосам, сама не помня ничего, как только поднималась луна, Королева убивала неугодных повелителю вельмож и тех, кто открывал глаза на его коррупированные да кумовские методы решения вопросов, что экономических, что дипломатических, на навязывание его воли всем сословиям.
- Слышали? Опять в замке Таргариен убийство! - шептался люд.
- Да такой неуловимый душегуб этот. Ну не привиденье ж это!..
Знали б они, как были правы, говоря это (хотя подговоренные судьи приписывали дела всем, кому попало, чтоб заткнуть свои, накопившиеся дыры)! Она могла отравить пищу, просто передав ее надоевшим наложницам и проституткам его дружков по его просьбе, а уж с сомневающимися солдатами вообще не церемонилась - у нее был дар натравлять на них зверей, противников силой взгляда. Иногда Эйлин просто мысленно приказывала им лишить себя жизни и они выполняли это!
Королевство Вейгора стало жить в страхе, не зная, как сладить с ведьмой-правительницей. Наемники ничего не могли ей сделать, а трус-муженек всегда прикрывался ею, как щитом, и сбегал. К счастью для простолюдин, проклятья их были услышаны: теперь стали искать убийцу лишь для нового Короля, откликнулся самый искуссный, его прислала Золотая Империя, потерявшая своего (от его рук) и репутацию с огромными деньгами на подготовку свадьбы. Лунный Брат, мастер клинка из восточного города Квая, проник в замок через дымоход. Он нашел Вейгора пьяным и спящим в ногах окровавленной постели. Один взмах легендарной стали — и голова бастарда, украшенная фамильным валирийским гребнем, покатилась по полу.
Лунный Брат исчез так же бесшумно, как и появился.
Эйлин открыла свои полурозрачные, слабо видящие глаза. Голова мужа смотрела на нее мертвым взглядом. Радость свободы должна была затопить ее сердце, но вместо этого пришла агония.
- Нет! - прошептала она с едва ль не большим ужасом, как в тот раз, когда он впервые коснулся ее и... Бросилась обнимать его лицо, вне себя умоляя очнуться.
Потому как приворот, наложенный чернокнижником, никуда не делся. Более того, он стал еще более мощным, ибо лишившись физического тела-носителя, темные духи, составлявшие сущность покойного принца, едва не сошли с ума от голода. Им нужен был новый источник, чтобы сосать с него соки потусторонней силы и не раствориться. И единственной доступной магией были чары, наложенные на девушку.
Каждую ночь стены ее спальни заполнялись вздохами и шепотом истомы. Воздух становился тягучим, приторным, пахнущим знакомыми темно-рубиновыми глазами и кровью их носителя. Иллюзия Вейгора медленно снимала с жены одежду и заигрывала с ней всякими скабрезными расспросами ("А что это у нас тут под завязочками? Дай потрогать язычком!"). А подглядывающие слуги со смешочками шептались, как Эйлин разговаривала сама с собой, отрешенно глядя в пустоту и стягивала с себя платье, а потом... Трогала сама себя, потягиваясь лунным лучам и шепча им слова любви ("Да, не останавливайся... сними все с меня, касайся всего во мне!").
Днем она бродила по замку, посылая письма покойному мужу ("Любимый муж и брат мой, Ваша милость, Вейгар, вечно Ваша супруга и сестра пишут вам... Я так скучаю! И...") и рассказывая, как прошел день, его памятнику в фамильном склепе, что никто не оплакивал, и не украшал кроме нее, да горемыки бывшего скульптора, согласившегося от голода троих детей на эту работу ("Приезжали купцы от кхалов, привозили прянности, Ланистеры предлагали переговоры по общему контролю над портом, говоря, что "этим дикарям веры нет" ")...
Она перемежала потоки слез с битьем безделушек и порезами себя с желанием исчезнуть, никогда не слышать его голос, преследовавший ее ("Оставь меня наконец, больной грязнокровка! Я НЕНАВИЖУ тебя!), с трогательными зарисовками его портретов и обращением как будто к нему при совещании с министрами ("Минутку, милорды, что скажет Ваш Король? Мне надо посоветоваться с мужем!"). На балах она отказывала в паре всем, воображая, что танцует с братом ("О, нет-нет, у меня есть кавалер, благодарю!"), а могилу его приказала залить черной смолой как знаком высшего презрения к успошему ("Вот тебе твоя ж гниль, мразь такая!!!").
Немного времени спустя, даже уже все соседи Королевства с опаской и сочувствием вздыхали: "Проклятие Таргариен как сбывалось, так и продолжается - вот уж и эта их вдовствующая молодая Королева лишилась рассудка!..".
Порождение Теней
...Но ладно бы, если б все кончилось лишь этим! Спустя где-то месяц подобных терзаний, многострадальная девушка, не знавшая за всю жизнь, в сути, никакого мужчины, кроме ее чертового, ныне мертвого, братишки, почувствовала слабость, тяжесть в животе и тошноту. Она беременна от призрака?! ("Вейгар, блядь! Ты когда успел?!").
Эйлин судорожно смотрела в зеркало и не верила - ее тело оставалось девственно-стройным, но ощущение внутри растущего малыша только усиливалось! Королева в панике продавала свои любимые и фамильные шелка и драгоценности повивальным бабкам и колдунам, слезно прося прервать беременность ("Умоляю, я не хочу ребенка от НЕГО!"), но те, что бы ни делали, ничем не могли помочь... Суть ее, поглощенная нечистыми сущностями ее грязного умерщвленного любовника, запертая между жизнью и смертью, пыталась сохранить чадо их отвратной связи любой ценой!
Так Эйлин, вдобавок ко всему, стала впадать в глубокий лунатизм. Служанки, иногда сбивавшиеся с ног, находили ее то в подвалах среди склепа, то на самой высокой башне, где она стояла босиком на острейших шипах флюгера, улыбаясь кровавому рассвету. И так без конца. В следующее полнолуние после обнаружения бремени, начались роды, девушка визжала в бреду: "Убейте меня, спасите плод!". Она не носила человеческого ребенка. Плоть Эйлинор, ставшая пластичной под воздействием некромантии, начала исторгать из себя кошмары. Первой родилась Химерная Гончая — существо размером с теленка, слепое, с тремя рядами акульих зубов и телом, сочащимся едким гноем. Затем выполз Мокрец — аморфная масса из человеческих лиц, застывших в крике, соединенных паутиной сухожилий. А потом - мантикора - черный лев с кроваво-призрачным человеческим лицом и крыльями летучей мыши. Были и другие, настолько страшные, что никакой язык их описать не в силах... За одну седмицу заброшенные крылья замка заполнились скрежетом когтей и влажным дыханием порождений горя и ужаса. Чудища признавали в Эйлин мать и ползли к ее ногам, ища защиты, та заколдованно считала их детьми и холила, пряча в заброшенных покоях их отца, узнавая в них его черты и гладя "Папа ваш бы любил вас тоже, если б был сейчас жив, как я, лапочки мои!"), и играя с ними с костями, рассказывая им шутливые страшилки, и вскармливая им трупы висельников и дуэлянтов, отчего принцесса-призрак впадала в еще более глубокую мглу сумасбродства.
Последний полет
...Оно пробудило его - полупрозрачные, залитые сияющими розовыми звездами глаза открылись - последний дракон, старый, пребывавший в спячке, без необходимости оборонять Таргариен, покрытый шрамами белоснежно-серебряный ящер по имени Лунокрыл, почуял смерть своего нерожденного детеныша спустя месяцы после ритуала. Но сейчас он почувствовал кое-что хуже — мерзкое, противоестественное дыхание тех тварей, что вылупились из плоти его хозяйки.
Лунокрыл пробил клетку. Небо над столицей почернело не от туч, а от тени кожистых крыльев огромного древнего зверя.
Его появление отрезвило Эйлин лишь на мгновение. Она вышла на разбитый парапет главной башни. Дракон завис напротив нее, и его огромный фасеточный глаз уставился на бледный силуэт бывшей принцессы. Он узнал запах девушки, но рядом с ней чуял также вонь Мораниса и скверну убитого Вейгора.
Рев разочарованной расстерянности искренне все еще любившего питомца потряс основания стен. Это был вопль скорби и ярости. Он обрушил свой гнев на Драконий Камень. Потоки жидкого серебра плавили камень, древние балки обращались в пепел. Дракон методично уничтожал гнездо порчи.
Чудовища, порожденные Королевой, пытались защитить свою создательницу. Химера прыгнула на шею дракону, вцепляясь в чешую. Лунокрыл встряхнулся, размазывая тварь по стене, но другие успели вцепиться в его лапы.
Понимая, что источник заразы здесь, в этой женщине, чей разум порабощен черной магией, дракон с сожалением принял решение. Вместо того чтобы испепелить Эйлин (пламя все равно не причинит ей вреда), он раскрыл пасть шире обычного. Втянув в себя воздух вместе с десятками визжащих теневых отродий, он совершил последний акт верности девушке и дому Таргариен.
Он нырнул вниз головой в жерло Великого Провала — вулкана, на котором стоял остров с замком. Земля содрогнулась. Огромная фигура дракона исчезла в лаве, утащив за собой орды монстров. Глубоко в недрах планеты жар преисподней наконец-то смог уничтожить неуязвимых для обычного оружия существ. Жар расплавил и самого Лунокрыла, запечатав проход, взвился белый-белый пепел, как сама луна...
Эпилог. Танец в руинах
...Она сияла казалось, без дня, трое суток. Столица представляла собой озеро черного стекла, посреди которого торчали зубы обугленных башен. Пробивались подсвеченные участки, что превращало поселение в Город-Призрак.
"Какая ирония, что эдаким-то местечком и правит Полупривидение!" - старый хрыч Моранис, наблюдавший за всем через хрустальный шар в своем далеком убежище, злорадно потер руки. Он победил: род Таргариен мертв, людишки наверняка побегут за ним в надежде вернуть к жизни какого достойного правителя (если такой отыщется, с их историей).
Но Старые Боги и законы баланса имеют свое чувство юмора, подловатый чернокнижник! Те самые злые тени, что покинули тело Вейгора ради мучений Эйлин, расплодившись так, что уже и ее им не хватало, искали еще хозяина. Лишенные возможности питаться ее страданиями напрямую (так как сами развеяли ее разум настолько, что она уже чувствовала только любовь к брату), они почувствовали призыв своего создателя, от его злых честолюбивых помыслов.
Сущности устремились через сотни лиг со скоростью мысли. Войдя в лабораторию некроманта, они проигнорировали защитные круги. Для них Моранис был просто сосудом, полным загробной силы. Десятки голодных исчадий ада ворвались в его тело одновременно. Легкие мужчины наполнились кипящей черной кровью, глаза вытекли, а кожа слезала с костей длинными полосами, пока сущности Нижнего мира буквально разрывали его астральную проекцию на части в наказание за попытку подчинить их хаос...
...Среди него и осыпанных пеплом руин, под крыльями белого тумана, и сейчас где-то бродит теперь совсем прозрачная фигура. Белые волосы Эйлин стали сиять, как звезды, фиалковые глаза - чуть мерцать в темноте. Она все так же юна и прекрасна на вид, хоть и давно утратила голос. Но ее глаза продолжают без слов беседовать с Вейгаром от обожания до... тоски по нему! Черный обряд и приворот все питает ее. Девушку укрывает рой белых лепестков, что она видела маленькой, образуя вихрь платья невесты, она танцует словно с кем-то в лунных лучах...
О, это бесконечное, сводящее с ума вожделение к тому, кто ее погубил! Время от времени она опускается на колени посреди руин, гладит руками пустой воздух, шепчет слова любви голове, которая давно истлела, и изгибается в конвульсиях экстаза, рисуя в воображении, что принимает ласки брата вновь. Она — вечная королева мертвого королевства, мать химер и верный призрак иллюзии любви и осколков разбитой луны...
Ветер ночи, холодной, сгущающейся в тумане, забрел однажды в пустые винтовые лестницы и ржавые шестеренки... той самой потонувшей в паутине, проклятой башни. Железные зубцы парапета покрылись инеем, хотя на дворе стоял сентябрь. Спрятавшаяся тут, зная, что даже пьяные и бешенные от одиночества стражники, не сунутся сюда, сидела на каменном полу, девушка в сильно разодранном платье и с обрывками цепей на нем - прижавшись спиной к внутреннему циферблату гигантских часов, которые не ходили уже больше нескольких веков. С тех пор, как насмерть сорвался с его рамы их создатель — юный мастер ПросперО, что, казалось, всю жизнь только этим механизмом и жил.
Теперь он был здесь вечно. Его присутствие ощущалось не холодом, а тяжестью забытого времени, запахом машинного масла, невидимого снега и старой меди. Он обитал в стрелках, в натяжении тросов, в самом сердце маятника, который замер навсегда.
Ленор была приговорена. Ее обвинили в том, что она зарезала одного знатного барона. Тот умер от разрыва сердца, увидев свое отражение в серебряном зеркале, но ведь толпе нужны были зрелища и пересуды, да хорошенькие ведьмы, к тому же, когда-то отказавшие тому, кого "убили". Несчастная бежала из-под стражи и нашла убежище в единственном месте, куда люди боялись заходить — в эту часовню.
Часы ударили первый раз. Глубокий, вибрирующий гул бронзы пронизал камни.
23:03.
Призрак проявился перед ней. Не прозрачный силуэт, а плотная тень, сотканная из ржавой пыли и лунного света. У него не было лица, лишь два тусклых огня там, где должны быть глаза.
— Я чую страх... Расскажи мне его. — прошелестел гулкий тихий голос Просперо, похожий на скрежет несмазанного механизма. — Лишь трепет такого рода заводит пружины этих секунд. Мои часы так долго спали.
Ленор сглотнула вязкую слюну. Страх действительно висел в воздухе плотной пеленой, и призрак становился чуть более материальным, его контуры обретали резкость.
— Хорошо, — прошептала она. — Это... случилось в Шепчущем бору. Там жила семья людоедов. Они не убивали путников сразу. Они откармливали их сладостями, замешенными на дурманных травах, пока мясо не становилось нежным, как у молочных поросят. Один юноша, заблудился в том страшном лесу и попал к ним в плен - кондитер по имени Тео (жених одной цыганки), он знал толк в сахаре. Когда любители безбожной трапезы человечиной схватили его, он решил перехитрить их. Он начал есть сам себя, говоря им, что "пробует, как подать себя им в лучшем виде". Отрезал по одному пальцы, посыпал их шоколадом и корицей, грыз свои пятки, запивая собственной кровью, смешанной с сиропом. Он улыбался хозяевам дома, говоря, что никогда еще не пробовал ничего вкуснее своей плоти, "но еще не приготовил себя, как надо". Людоеды пришли в восторг от такой изысканности. Но Тео съел слишком много. К тому моменту, когда они устали ждать и решили разделать его всерьез, кондитер откусил слишком много, чтобы не то, что сбежать, а просто - быть живым, внутри осталась лишь пустая оболочка, набитая непереваренными пирожеными и желчью. Пришлось выбросить. Таким и нашел его юный лепрекон - друг несчастного... Он опоздал ровно на один укус. Увидев жирный мешок сладкого, бывший когда-то человеком, лепрекон выронил свою свирель с радугой и потерял память. Навсегда остался бродягой без молодости и прошлого, потому что продал их фэйри за горшочек злата, которое не смог никому отдать.
Тень слушала неподвижно. Когда рассказ закончился, огоньки в глазницах вспыхнули ярче. Призрак стал выше на пару дюймов, заполнив собой пространство между стеной и часами. Механизмы под полом тихо застонали, просыпаясь.
Второй удар расколол ночь.
00:17.
Секундная стрелка дернулась и сделала круг. Время пошло вспять.
— Еще, — потребовал с придыханием Просперо, точно слушал собственную грезу. Его голос теперь звучал ближе, почти над ухом.
— ...Потерявший память и юность сказочный человечек брел обратно через топи, — продолжила Ленор, чувствуя, как леденеют кончики пальцев. — Там ему встретилась бедная невеста погибшего, что тоже отправилась на его поиски и пела грустные песни. Лепрекон преступно влюбился в нее с первого взгляда. Чтобы купить ее расположение, он отдал синей шапочке - злобному клыкастому сморчку-фейри, свои слезы да тот самый горшочек золота. Но цыганка помнила возлюбленного, погибшего страшной смертью. Да и знала она, что жадный монстрик ничего не выполняет из обещаний, а просто насмехается над страданиями и желаниями, и что потому башмачник-родич эльфов обречен, и в порыве жалости и... Презрения, сказав, что "подумает, если тот исполнит ее просьбу" и рассказала ему старую быль. О бароне-волке, которого можно убить только серебром. И дала ему нож, рукоять которого была отлита из этого чистого металла. «Иди в Черный лес, — сказала она. — Тот оборотень мучается каждую ночь». Лепрекон, все еще лишенный памяти, пошел искать того зверя, надеясь, что спасение от чудовища вернет ему благосклонность красавицы и, через ее последующее согласие на его чувства - собственную юность...
Огоньки в глазах часовщика стали цвета расплавленного свинца. По стенам башни поползли тени, складываясь в очертания кривых деревьев и сгорбленной фигуры маленького человечка.
Третий удар.
01:29
Минутная стрелка пошла против хода солнца.
Просперо шагнул вперед. Теперь он мог коснуться девушки, но медлил, впитывая ужас истории.
— Дальше, — выдохнул мастер.
— ...Оборотень, о котором говорилось, жил во дворце по ту сторону Черного леса. Им оказался знатный человек, проклятый цыганами за жестокое требование любви дочери их табора, к тому же, уже обрученной с другим. Каждую ночь луна превращала его в зверя, чья шерсть блестела, как ртуть. Серебро жгло его изнутри, ибо проклятие гласило: всё, к чему он прикоснется в облике зверя, станет металлом. А в ту ночь, когда к нему спешил лепрекон, барон-волк все ж догнал ту самую цыганку, девушку, отчаянно думавшую скрыться, куда глаза глядят (которую последний желал в редкие часы человеческого рассудка). Безумие чувств взяло верх. В пылу ночной страсти, бешенно сдирая с нее когтями платье, сжимая ее грудь в объятиях, он завершил начатое природой: как только его клыки жадно коснулись ее животика, она обратилась в мертвенный блеск. На рассвете барон, плохо себя помня, проснулся в постели, обнимая серебряную статую идеальной красоты. От горя и переизбытка лунной силы его сознание помутилось окончательно. Он сорвал с себя остатки собственной шкуры, которая тоже начала покрываться злосчастным драгоценным холодным серым сиянием, и бросил ее в угол подвала, упав замертво. Это сняло чары с девицы и... Опомнившись, она бежала, но не знала, что... тяжелую, звенящую при падении шкуру подобрал, спрятавшийся и подглядывающий ревностно за их ночью, вампир (кем лепрекон и был). Он быстренько прибрал к себе облик барона и его богатство, надев ее и... Тотчас стал искать способ догнать цыганку и... увидеть свое отражение, чтобы доказать себе, что все еще существует...
Четвертый удар.
02:45
Часовая стрелка дрогнула и медленно поплыла назад, перематывая историю человечества.
Башня дрожала. Каменная кладка трещала, осыпая их мелкой пылью. Юноша стал почти осязаемым. Его невольная пленница видела трещины на его невидимых губах, чувствовала запах тяжести — признак колоссального скопления энергии.
— Последняя, — пророкотал он. — Говори быстро, девушка. Мои шестерни сейчас возьмет полный ход от твоего страха. Механизм оживет!
—... И вот однажды этот вампир подошел к старинному венецианскому зеркалу в тяжелой раме, — заторопилась Ленор, понимая, что это конец. — тайных покоев умершего. Он хотел увидеть свою вечную молодость. Но серебро оборотня, пропитанное болью и луной, изменило магию стекла. Когда первые лучи зари коснулись шпиля башни, вампир наконец увидел себя. Из глубины рамы на него смотрел не прекрасный аристократ. На него скалился древний монстр — полулетучая мышь с обвисшей морщинистой кожей, слепыми бельмами вместо глаз и ушами, изъеденными временем. Истинный облик бессмертия, растянутого на тысячелетия. Лжебарон увидел абсолютную пустоту позади себя. Зеркало показало ему смерть души. Сердце, молчавшее три сотни лет, не выдержало этого зрелища. Оно лопнуло, как стеклянный сосуд, забрызгав зеркало черной венозной кровью. Ее капли попали на... все ту же цыганку, которую он, отыскав и привезя ее в замок барона против ее воли и, пригрозив повесить на нее смерть последнего, бесстыдно уговаривал жить с ним в качестве невесты, но она все отказывалась). Вампир рухнул на паркет, став просто старым, ссохшимся трупом. А шкура оборотня плакала серебрянными слезами.
Пятый удар.
03:13
Ночь достигла своего мертвеного пика.
В этот же миг механизм башни издал звук рвущихся цепей. Огромный чугунный маятник, стоявший мертвым полвека, со свистом разрезал воздух. Башня содрогнулась до основания. Медные тросы лопались, роняя вниз гирлянды звенящих осколков.
Но призрак Просперо больше не нуждался в чужом страхе. Энергия пяти историй переполнила его. Бронза его сущности засияла первозданным золотом. Он шагнул к Ленор, и его руки, сотканные из чистой временной материи, легли на ее плечи. Они были теплыми. Живыми.
— Ты накормила меня досыта жутью, — прошептал он, и ветер в башне стих. — Теперь я могу управлять этим механизмом полноценно. Я остановил время... для нас. Сейчас всегда будет 03:13. Самое темное утро вечности.
Он провел ладонью по ее щеке. Прикосновение вызвало тысячи мурашек.
— Я узнал тебя, "цыганка" из этих историй, мой призрак видел, как ты бежала мимо стражи, — сказал часовщик. — И... Должен признать, уже тогда чувствовал весь этот пульсирующий ужас твоей судьбы, а теперь люблю его, так сильно, что... Боюсь, не могу уже отпустить тебя: он так же прекрасен, как и ты... Оставайся здесь. Тебе некуда идти, тебя все равно казнят, если догадаются, где ты. Позволь мне... Спасти тебя. Я сделаю тебе подарок. Обращу тебя. Ты станешь тоже привидением этой башни. Мы будем вечно танцевать среди шестеренок, ты забудешь боль преследований, всех этих дуралеев, что не умели ценить тебя... Вечно мы будем вместе пересчитывать звезды сквозь проломы в крыше. Просто... Скажи "да". Я все сделаю сам, тебе больше никогда не будет больно, прекрасная Ленор!..
Она смотрела в его обретшие черты лицо — лицо юноши, искаженное вновь пробужденной страстью посмертия. Она думала о серебряной статуе, которой была, о разбитом сердце вампира, о съеденном бывшем-кондитере, о шкуре барона-оборотня. Все они искали ее любви и потеряли жизнь.
Но понимала, что если откажется, призрак часовщика сойдет с ума снова, и башня обрушится, погребая их обоих. Если согласится — она потеряет последний шанс на теплое человеческое утро, но сохранит все, невероятные для человеческого уха, тайны своей судьбы.
— Да, — выдохнула она.
Гаспар улыбнулся впервые за восемьсот лет. Он притянул ее к себе, заключая в воздушные, но жаркие объятия, сжимая ее платье. Его губы нашли ее рот — они пахли холодной медью и пылью веков, но поцелуй разлился в их сердцах, как вино.
Когда их уста соприкоснулись, душа Элиноры отделилась от тела. Процесс занял одно биение замершего сердца. Боль ушла. Холод ушел. Осталась лишь прозрачная легкость и способность видеть мир сквозь щели в древних камнях.
Ее тело мягко осело на пол. Просперо отпустил его, позволив соскользнуть к подножию огромного маятника, который теперь качался мерно и успокаивающе.
Ленор-призрак поднялась с пола. Она посмотрела на свои полупрозрачные руки, затем перевела взгляд на мастера.
В то же мгновение снаружи, далеко внизу, в городе, начали звонить колокола утренних церквей, отмечая начало нового дня, которого они оба больше никогда не увидят.
Юноша взял прозрачную руку девушки в свою твердую, теплую ладонь. Другой рукой он нежно стер черную нарисованную кровь с фальшивого зеркала, висящего на стене башни — старого трюка самого мастера. В стекле отразились две сияющие во мраке фигуры.
Они пошли вглубь механизма, туда, где сходятся все оси мира, оставляя бренное тело спать вечным сном под песню воскресших, навеки остановленных стрелок часовни.
#посвящение
Дом кошмаров Доктора Моро
(!Высокий уровень 18 +!)
(Дело № 835-В (Закрыто)
Следователь: Комиссар Жерар Кассель.
Дата начала ведения: 13 января 1867 года
Статус: Несчастный случай. Приостановлено ввиду смертей главных фигурантов.)
Глава I. Уснувшие сердца трех (и еще одно)
Парижская зима в этом году пахнет не елками и сластями, а "висяками" и гнилью. А последние восемь месяцев моя жизнь пропахла дешевым кофе и бумагами из-за дела о (как сам назвал) «Доме кошмаров Доктора Моро». Меня зовут Жерар КассЕль, я комиссар уголовной полиции Третьего округа.
Все началось с анонимного письма в уже вскрытом конверте из дешевой бумаги. В нем говорилось, что импресарио Моро цирка уродцев травит своих клиентов мышьяком, чтобы завладеть их меценатскими вкладами. Я отмахнулся бы от него — мало ли сумасшедших пишут префектуре, — если бы к письму не была приложена выписка. Три одиноких старика подписали дарственные на львиную долю имущества на имя бродячего шапито за день до того, как их нашли мертвыми от остановки сердца. Патологоанатом Дюпре лишь развел руками: «Синьор МирАндо был тучен, комиссар. Сердце просто сдалось, Мадмуазель ФуллЕ - слишком нервной и тощей, Мистер Томас - задохнулся от табака». Но сердца никогда не сдаются так вовремя, аккурат после подписания бумаг у нотариуса мсье Леблана, который, "по странному" совпадению, является двоюродным братом жены Моро.
Я начал копать. И, чем глубже зарывался в расходные книги и отчеты о прибыли этого вертепа, тем отчетливее понимал: это не просто мошенничество. Это анатомия ада.
Вчера вечером мой тайный агент, девица из салона "квартала красных фонарей", передала мне записку. Кто-то поручил ее товарке соблазнить артиста, а потом - убить. «Приходите ко входу в северный шатер. Сделайте так, чтоб он забыл о ситуации. С Концами. М» .
А это уже интересно! Подобным словечком для прикрытия обычно называют беременность. Дешевая подпольная повивальная бабка тех подворотен, пойманная буквально за ухо жандармом моего отдела Рено, всем по углам кричавшая, что "будь она проклята, если еще раз возьмется за плод уродов", наотрез отказалась озвучивать судьбу ребенка и матери.
Все сотрудничество, за стопку водки, свелось к крупицам, и так очевидных после, фактов: "Ситуация" случилась с красавицей Жанной - скромной и... полностью беленькой девушкой с остриженной головкой, чтобы максимально походить на своего брата-близнеца Жана, с которым она делила один пояс на двоих (одна из главных аномалий коллекции живого музея мутаций некоего Моро). Эти разнополые сиамские близнецы-альбиносы выводились каждое шоу и неизменно собирали овации, невозможно, чтоб директор шоу захотел убить столь экзотического гуся, несущего платиновые яйца!
Иду на место встречи вместо продажной девки, замаскировавшись. Громко представляюсь ее сутенером с обещанием сюрприза. Никто не откликается.
Захожу. Ночь, пустой шатер. Посреди арены, прямо на грязных опилках, стоял цинковый ящик для перевозки реквизита. Крышка была откинута. Внутри лежали они. Уже остывающие: белоснежная девушка и юноша с очень бледными губами, ресницами и бровями, сейчас вообще напоминавшие причудливые статуи, по ошибке соединенные одним боком (два туловища, по две руки, общий пояс и ноги, живот был очень раздут и вспорот, значит не соврала повитуха). Лицо Жанны было, жутко для случившегося, умиротворенным, почти прекрасным, но шея выгнута под невозможным углом. Жак застыл в ужасе. Они были физически неразделимы при жизни, и смерть пришла к ним одновременно. На руках Жанны, прижавшись к давно остывшей груди, лежал недавно рожденный младенец. Он шевелил крошечным ртом, ища молоко, которого больше не существовало.
Справа от них, привалившись спиной к клетке с дремлющим двуголовым и трехлапым медведем, сидел человек. Или то, что люди привыкли называть ошибкой природы. Наполовину - девичья фигура с округлым бедром и маленькой грудью, наполовину - коренастая мужская. Лицо андрогинно красивое, с волосами до плеч. Звали - МистерИ (как гласили буквы наспех намалеванно порванной старой афиши). Сценический костюм создания пропитался кровью. Горло перерезано от уха до уха — ровный, хирургический разрез, какой делает мясник, разделывая тушу. В правой руке оно сжимало нож, но как-то наспех для маньяка, решившего свести счеты с собой. Да и нож сам был с секретом - со следами пороха на рукоятке — видимо, пытались выстрелить из-за угла в Мистери, а он не успел защититься (или защитить).
Никакого другого "М" в амбаре не было. Только ребенок, труп сиамцев и один труп "среднего рода".
Я приказал инспектору Люка забрать младенца. Ребенок не издал ни звука, пока его укутывали в полицейскую шинель. Просто смотрел на меня огромными глазами, в которых отражался свет софит. Глаза матери. Сам он был изумительно красивый для такого родителя (разноцветные пастельные глаза, белые волосы и красивый половинчатый окрас (слева - бледный, справа - мулат), смущали только брошенные пришитые к коже ниточки, перья и рубцы, словно кто-то поспешно почуял жаренное и бросил дело на полпути.
— Где хозяин циркачей? — спросил я у пустоты.
Шатер ответил только скрипом балок.
Глава II. Протокол допроса: Нотариус Леблан (15 марта)
Кабинет Леблана пахнет кожей и лавандовым одеколоном. Сам нотариус потеет, хотя в комнате холодно. Перед ним лежит раскрытый гроссбух.
— Мсье Леблан, — начинаю я, раскуривая трубку. Дым помогает скрыть запах моего собственного перегара. — Вы заверяли дарственные на имущество покойных Армана Мирандо, Томаса Ходжинса и Софи Фулле. Все трое умерли от сердечной недостаточности в течение недели после визита вашего клиента, мсье Моро.
— Чистая совесть, комиссар! — лебезит он, вытирая лоб платком. — Мой клиент пришел ко мне в расстроенных чувствах. Сказал, что эти господа сами пожелали оставить состояние бродячим артистам в обмен на пожизненный уход. Мы проверили их дееспособность!
— Дееспособность человека, подписывающего бумагу дрожащей рукой, заливаясь потом?
— Доктор Бове осматривал их! Вот заключение! — Леблан сует мне бланк с печатью.
Я смотрю на дату. За час до смерти. Удобно.
— А где сейчас доктор Бове?
Леблан сглатывает.
— Уехал. Говорят, купил практику где-то в Марселе. Разве это преступление — искать лучшей доли?
— Нет. Преступление — подделывать подписи. Графологическая экспертиза показала, что, к примеру, росчерк Армана сделан левой рукой, хотя его слуги в один голос присягнули, что он был правшой.
— Это... это ошибка экспертов! Франсуа Моро — уважаемый гражданин! Он содержит сирот!
— Он содержит филиал преисподни на земле, Леблан. И вчера ночью... Уже четверо из голов его "Дома кошмара наяву" погибли. Один — с перерезанным горлом. По данным моих осведомителей, этот экспонат знал, кто убил, купленного "уважаемым гражданином", ростовщика Дюпона за боязнь длинного языка последнего. Того самого Дюпона, чей сейф вскрыли отмычками той же серии, что продаются в лавке мсье Верне на улице Сен-Дени. Лавке, куда ваш сын ходит за канцелярией.
Нотариус белеет. Он начинает понимать, что Моро бросит его точно так же, как бросает отработанный реквизит.
— Я хочу сделку, — сдавленно шепчет Леблан. — Полный иммунитет меня и моей семьи к самому мастистому фараону. Я расскажу вам всё, что не сказал б самому дьяволу под пытками. О хлороформе, который добавляли в вечерний чай старикам. Об опииуме, которым держат в узде близнецов...
— Договоримся! — кратко киваю я. — С места про несчастных покойных альбиносов - поподробнее, пожалуйста...
И он рассказывает. О том, как Моро по пьяни, после сделок, пробалтывал ему и то, как купил их в Марселе после пожара. И то, как на красивую Жанну точили зубы все запрещенные лаборатории в ожидании ее приплода для экспериментов, а потом - славы от обладания таким чучелком. О том, что отец ребенка — смешанное семя Мистери, Жана и... Самого хозяина "Дома кошмара наяву"! (подробности, конечно, не выдавая, но явно бравируя фактами) и о том, как этот больной (во всех смыслах) импресарио (ибо сам физически представлял из себя пухлого карлика и уродливо старческим и лысым лицом малыша) планировал выставить новорожденного как «дитя ангела и демона», величайший аттракцион Европы (закупая уродливых на цыплят с кунсткамеры). И о том, как прошлой ночью план сорвался (отчего, он не знает).
Когда он уходит, бледнее своих бумаг, у меня была схема хитроумных интриг. Но нет мотива для их финала. Зачем Моро было убивать свои главные активы? Совершать финансовое самоубийство его шапито?
Глава III. Лаборатория Дюпре (16 января)
Патологоанатом стоит над оцинкованным столом. На нем лежат останки Жанны и Жака. Зрелище, от которого стошнило бы даже самого беспристрастного и беспринципного инквизитора.
— Яд исключается, — говорит Дюпре, поправляя очки. — Кровь чиста. Причина смерти девушки — массивная кровопотеря и разрыв матки. Роды проходили без умелой помощи, в антисанитарных условиях, плод вырывали с тела.
— А брат?
— Синхронная остановка сердца. Общая кровеносная система. Когда остановилось одно, второе протянуло ровно семнадцать секунд. Взгляните на пальцы юноши. — Дюпре берет пинцетом почерневшую кисть. — Под ногтями — человеческая кожа. Эпидермис с шеи. Он сопротивлялся. Кто-то душил его или бил по шее тяжелым предметом рядом с ним. Возможно, тот самый убийца, что зарезал Мистери.
— Что с ребенком?
— Половые органы двух видов, но очень чахлые, функционировать не будут, можно сказать, это живая кукла без гендера, гермафродит наоборот. Чахленький. Как б не помер вслед за мамкой (выкармливаем молоком в участке и греем). Странная вещь, Серж. Я провел анализ околоплодных вод. Там следы барбитуровой кислоты. На венах - следы от внутривенного кормления. Женщину держали в медикаментозном сне с начала беременности. Чтобы не сопротивлялась. Чтобы не тратила калории. Моро превращал ее в живой инкубатор.
— Почему он ее накачал? — переспрашиваю я, глядя на лицо Жанны. Оно кажется спящим.
— Не знаю. Может, зачатие происходило насильно, что видно по травмам таза, а она - очнулась раньше времени. Может, хотела сбежать и избавиться от ребенка. А может, наоборот... — Дюпре понижает голос. — Да и не исключаю извращенный акт милосердия к ценной несушке: посмотри на таз, Жерар. Анатомически беременность была невозможна из-за общей мочеполовой системы девицы с братом. Но зачатки матки... они были простимулированы (препараты выясняю), пробили расширение для вынашивания, и эмбрион получил возможность роста сквозь костную ткань; а это заняло месяцы, причиняя адскую боль.
Меня прошибает холодный пот. Если Моро пошел на такую жестокость ради зрелища, он способен на любое безумие.
— Найди мне химический состав бурды, которой напичкали Жанну, любой ценой, — приказываю я. — Мне нужно знать, откуда растут руки у этой всей мерзости.
Глава IV. Допрос: Матильда, "нянечка" (17 январь)
Матильде шестьдесят лет. Ее руки изъедены щелоком, глаза красные от вечных слез над чужим тряпьем. Она боится собственной тени.
— ...Жанну не могло это чудо-юдо ходячее взять силой, конечно, норовило ее прижать после репетиций и украдкой целовало, но... Всегда, как только они оба выросли, боготворило ее, приходило к ней, — бормочет она, теребя край фартука. Мы сидим в холодной камере для свидетелей.
- Уточните, кто?
- Мистери. Это вообще самое тихое и доброе создание цирка. Оно. Всегда приносило ей апельсины, когда могло их стащить.
— Как часто?
— Раз в неделю. Иногда чаще. Жан всегда чувствовал. Начинал бормотать (он ж почти немой с сестрой) и пытаться нашарить его ухо (они полуслепые оба). Я слежу за ними - улыбаюсь - ревнует, наверное. Хотя к чему там ревновать?
— Откуда ты знаешь, что Жанна была беременна?
— С некоторых пор она все время спала, даже зрителям показ устраивали у ее постели (Жака приковывали к кровати, чтоб не будил ее, и я кормила его с ложки, убирала из-под него, простите за подробности). Но прикасаться к ней было всем, кроме хозяина, запрещено ("Наша девочка болеет, только я могу ей помочь" - говорил он. А потом я нашла кровь на нижних юбках. Думала, порезалась во сне (там ж такие кровати у уродцев - как проломанные клетки). А потом заметила - живот-то растет у Жанны, она все спит, а он все растет... — она замолкает, оглядываясь на дверь. — Еще... раз услышала, как наши "волосатые клоуны" плачут в гримерке: «Я уже и не помню его лица, Жюльен. Но я видел, что он вводил ей спящей тогда какой-то шприц между ног, да и сам совал туда... Она хотела кричать и подняться, но не могла!..».
— Что они еще говорили? Ты запомнила?
— Больше ничего, но с тех пор Мистери рассорилось с Хозяином (хотя тот его пестовал), он все время шантажировал существо рассказать всем его "грязную шаловливую тайну", а оно - заорало: монсьер, клянусь былой честью, я никогда не слышала раньше, чтоб оно так вопило. Кричало: «Ты обрек их на позор и гибель! Ты вытягиваешь из нее соки ради своего проклятого золота!» Моро только улыбнулся. Сказал: «Ты слишком привязался к уродам, Мистери. Еще не знаешь, какая слава им уготовлена, завидуй молча!".
— Вот как!.. Прошу прощения за любопытство, ваш Хозяин, в такой щекотливой ситуации... позаботился о ребенке после рождения?
— В корзине оставил. На арене. Когда полиция приехала, корзина стояла посреди опилок. Словно специально оставили на виду.
Подловил старуху! - И она туда же!.. ведь - не сходится! Если этот урод (как есть!) Франсуа хотел убрать всех свидетелей, почему он оставил живого ребенка на месте преступления? Почему не забрал его сразу от матери? Швы... Пришитые перья... Плод его опыта над несчастной девушкой, ее братом и созданием был слишком красивым...
— Куда делся директор цирка? Шепчутся, что он что-то притих в свете этих событий... Странно, не находите? — спрашиваю я.
— Не могу знать, месье! - быстро ответила она, как бы желая откреститься от ужасных показаний. - Да, тоже слыхала, что... Уехал куда-то, только... Сказал силачу-микроцефалу (Самсону), что едет в Руан утрясать вопросы с наследством дальней родственницы. Лицо у него было... Говорят, самодовольное. Будто он обхитрил кого-то.
Глава V. Химический отчет (1 февраля)
На моем столе лежит лист гербовой бумаги из лаборатории токсикологии. Барбитуровая кислота. Концентрация критическая. Препарат называется «Веронал». Новейшая разработка немецких фармацевтов. Продается строго по рецепту парижского Общества неврологов. Выписывается страдающим сомнамбулизмом.
Список получателей препарата в Париже короток. Всего семь имен. Одно из них принадлежит недавно скончавшемуся мсье Антуанетте Готье, борцу по правам артистов бродячих шапито. Второе — мсье Полю МонЕ (прокурор, славившийся честностью и верностью долгу). Третье — адвокату Мистери - Мадлене ФиарО, чьи тела выловили из Сены месяц назад с методичной разницей в каждое полнолуние.
Морó не просто травил их, затыкая рты всем, кто мог встать на пути его злодейских фокусов. Он пытался скрыться за городской байкой о расхаживающем по полнолуниям маньяке с улицы Мор. Идеальное преступление.
Но вопрос пороха остается открытым.
Я перечитываю протокол осмотра места происшествия. Нож в руке существа. Следы борьбы Жана. Отсутствие Моро.
И одна деталь, которую я сначала счел незначительной. Опилки вокруг цинкового ящика были сухими. А вот опилки под телом Мистери — влажные, пропитанные какой-то густой жидкостью. Не кровью. Кровь впиталась бы иначе.
Я беру со стола флакон. Остатки жидкости, собранные инспекторами. Капаю на стекло. Добавляю серную кислоту. Жидкость густеет, приобретая темно-вишневый цвет. Затем медленно кристаллизуется.
Глицерин. Дистиллированный глицерин. Используется в театре для имитации крови, которая долго не сохнет. И в производстве динамита.
Кто-то готовил сцену заранее. Кто-то рассыпал несвежую искусственную кровь там, где должен был упасть полумужчина-полуженщина.
Звонок телефона заставляет меня вздрогнуть.
— Жерар? Это Люка. Младенец... Он перестал дышать полчаса назад. Врач сказал, отравление ртутью.
Приехали! - Слуга самого Нечистого под личиной импресарио и здесь сказал последнее слово: "Не достался мне уродцем, не дали слепить такого с тебя - не доставайся никому!". Ребенок мертв. Последний свидетель. Последняя улика против владельца преступного шапито, ведь в его жилах текла кровь убитых аристократов. Теперь доказать все, что он натворил будет почти невозможно — графологическую экспертизу можно оспорить, Леблан отречется от своих слов, испугавшись мести вдовы Моро. Дело развалится.
А сам Моро исчез. Растворился в воздухе Второй Империи.
Глава VI. Кабинет префекта (19 февраля)
Утро выдалось промозглым. Шеф вызывает меня на ковер. На его столе лежит свежий выпуск «Фигаро».
«Кошмар наяву в "Доме кошмаров наяву": маньяк-интерсекс вырезал семью артистов перед самоубийством. Остальные циркачи воздерживаются от комментариев». Автор статьи — некто Антуан Вольтер, личный хроникер Моро.
— Кончай этот цирк, Жерар, — рычит префект, дымя сигарой. — Нам не нужна паника. Маньяк наказал себя сам. Шапито официально закрыто. Общество довольно. Эти уродцы только пугали честных налогоплательщиков.
— Господин префект, Моро убил четверых человек в одном амбаре! Он похитил наследство полудюжины семей! Ребенка отравили!
— Доказательства смерти ребенка? — грохотал он, брызгая слюной. — Справка от врача балагана? Ты хочешь судиться с газетчиками и разорить нашу контору, еще и приказав долго жить ее репутации? У тебя есть слова или тело хозяина этой отвратной богадельни? Нет. Значит, нет и состава преступления. Отправляй папку в архив. Навечно.
Я возвращаюсь в кабинет. Папка № 835-В лежит передо мной. Внутри — показания испуганной няньки, купленный нотариус, мертвый ребенок и химия. Ни одного прямого свидетеля, готового выступить в суде. Моро обыграл систему. Он стал респектабельным буржуа, а трупы оставил гнить под опилками.
Если закон бессилен, справедливость становится частным делом. Но открытое правосудие здесь недопустимо. Моя карьера закончится в тюремной камере Санте, если я просто всажу в Великого и Ужасного Франсуа пулю. Нужна безупречная легенда.
Я закрываю замок портфеля. Кладу туда пару шелковых перчаток, моток тонкой медной проволоки и пузырек с прозрачной маслянистой жидкостью — очищенным нефтяным эфиром, который используют для чистки старых картин. Он испаряется бесследно, но оставляет любую сухую древесину чудовищно сухой и ломкой.
Газеты писали, что Моро уехал в Руан. Мой источник в службе почтовых перевозок сообщил иное. Карета с гербом Моро проследовала по дороге на Фонтенбло. В загородный дом, который он купил на деньги последнего убитого адвоката. Дом, построенный целиком из старого, сухого дуба викторианской эпохи.
Глава VII. Особняк в Фонтенбло (Ночь)
Дом утопает в тумане. Ставни наглухо закрыты. Сквозь щели пробивается теплый желтый свет газового камина.
Я обхожу строение. Парадная дверь заперта на три замка — Моро мнителен. Но черный ход для прислуги открыт. Старая экономка ушла в деревню, новую он еще не нанял. Предусмотрительность сыграла с ним злую шутку.
Внутри пахнет сигарами, кожей и страхом. Владелец "Дома ужасов наяву" ужасно спокойно сидит наяву в библиотеке. Он постарел за эту ночь на десять лет. Щеки обвисли, фрак расстегнут. Перед ним на столе — бутылка коньяка и незапечатанный конверт. Он пишет письмо. Наверное, планирует бежать дальше, в колонии.
Он не слышит моих шагов по турецкому ковру. Я останавливаюсь за его креслом.
— Добрый вечер, Франсуа, — говорю я тихо.
Он роняет перо. Медленно поворачивает голову. В глазах нет удивления. Только глухая, животная усталость.
— Жерар. Я ждал кого-то из ваших. Или из тех, чьи деньги я задолжал. Садитесь. Выпейте. В конце концов, Вас утешит, что моего шоу больше нет. - тут он забыл о моем существовании и забормотал, исповедуясь камину и алкоголю в нем, - Меня ж только утешают теперь лишь воспоминания о стонах той девчонки, когда она дергалась, пытаясь стряхнуть мои руки (Беленькая шлюшка!.. - Ей были противны мои губы, дескать!.. И где она теперь, со своим педерастичным "Ромео" с сиськой и чертовым своим братцем с выродком?..)
— Как банален джокер для такой блестящей колоды, — разбито перебиваю я. Пути назад не было. - А я уж было поверил в твою непобедимость, "маньяк с улицы Мор"!
Его рука дергается к выдвижному ящику стола, где наверняка лежит пистолет.
— Валяй, залечи оскорбленное самолюбие шпика моей казнью! Вы убьете отчасти невиновного - Это моя жена подкинула мне идею плода от этих недоразумений. Она все свалила на меня, потому, что приревновала к Жанне, и это она с меня требовала сказочные отступные за развод, которые я не мог наскрести со всех тех липовых подписей благодетелей шапито... хотя сама ж мне наставила рога с этим Мистери. Я САМ ВСЕ ВИДЕЛ!!!
— А старушка Матильда? Зачем вы ей поручили это грязное дело по операции? Думайте, я слепой или дурак, не заметив тех самых ниток? Это - хирургические нити. Они не покупаются с обычными цыплятами... И порезы у нее на руках от подлога клоунам тар от аномалий кунсткамер... Бессовестный Франсуа! У преданной тебе "нянечки" был последний шанс прокормить сына (калеку с войны), продавая несчастное дитя...
- Ах ты, фараонишко вонючий!.. - заорал он, спьяну бросаясь на меня... - Откуда ты?!..
- Больше поверяй продажным девкам и маменькиным сынкам, что в связи с ними и проиграли тебе в карты!..
Люка, я у тебя в долгу, это твой перекрестный допрос старухи и ее сына с вдовой поставили точку в этой поэме уродств и безумств. Даже самому немного неловко - ну конечно, во всем цирке, кроме Моро Матильда имела эту самую первую букву имени!.. А совесть от проказ жены Франсуа с тем, кого она взрастила, против страданий еще одной подопечной, играет такие шутки с воспаленным деменцией и горем разумом...
Моро пытается меня придушить. Я делаю шаг в сторону и коротким, профессиональным движением бью ребром ладони по сонной артерии. Не для того, чтобы убить — просто отключить на пятнадцать минут.
Он оседает в кресло. Я аккуратно снимаю с него фрак. Укладываю его голову на стол, прямо поверх недописанного письма. Рядом ставлю опрокинутый бокал.
Затем я лезу на стремянку к потолочному газовому рожку. Резьба на вентиле старая. Я слегка ослабляю соединение трубы со стеной. Ровно настолько, чтобы газ сочился тихой струйкой, смешиваясь с воздухом.
Спускаюсь вниз. Прохожу мимо кресла. Моро дышит глубоко и ровно, как пьяный.
У выхода я оборачиваюсь.
Здесь, в этой комнате, заканчивается история Призраков Дома Кошмаров Доктора Моро. Никто не узнает, что Мистери никогда не прикасался к обожаемой Жанне (под предлогом медосмотра похитить секрецию его мужской половины не так и сложно). Никто не узнает, что Матильду шантажировал тот самый пьянчуга-штатный врач шапито, которого потом придушил ее сын, когда тот отказался сам создать хирургического монстра ради наживы. Никто не узнает, что детектив Жерар Кассель нарушил присягу.
Для мира это останется тайной. Спившимся комиссаром, который не смог раскрыть дело о пропавших наследствах и покончил с собой от позора в доме подозреваемого, случайно устроив пожар. Или несчастным случаем с газом. Репортеры выберут ту версию, которая лучше продастся завтра утром.
Я закрываю тяжелую дубовую дверь снаружи. И, предварительно оставив все свои удостоверения личности и одежду, вылезаю через окно, переодевшись клошаром и максимально возможно изменив внешность. Замок щелкает автоматически.
Где-то вдалеке, в ночной мгле, начинают выть собаки. Через сорок минут фитиль лампы внизу нагреет медную пластину, та лопнет, искра попадет на пропитанные эфиром полки, и дом превратится в погребальный костер.
Дело № 835-В закрыто. Официальная версия: возгорание ветхой проводки вследствие неосторожного обращения с огнем в состоянии алкогольного опьянения.
Тайна останется тайной, ведь интрига витает в свете луны. Под ней Парижу не нужны лишние призраки.
___
#новеллизация
Высокий уровень 18 +!
Иллюзия на двоих
Ее запах, как и карболки, и застарелого спирта въелся в поры его кожи, стал частью дыхания. Лондон 1983 года дышал диско, синтипоном и выхлопами дизеля, но для Эдварда мир сузился до стерильного холода палаты интенсивной терапии Королевской больницы Хаммерсмита.
Поступившую звали Джанни Корсар. Хотя какая она испанка? — просто дочь мигрантов из Канады под псевдонимом "Лили", девчонка с плоским акцентом, которая танцевала Одетт на сцене «Сэдлерс Уэллс». В ее медицинскую карту он влюбился раньше, чем в лицо. Идеальный вес сорок пять килограммов при росте метр пятьдесят семь. Пульс покоя пятьдесят ударов в минуту. Мышечная дистрофия от бесконечных гран жете, компенсированная нечеловеческой силой кора. Она была маленьким совершенством, застывшим в фуэте.
До того вечера. Несмотря на аневризму, она упала изящно, репетируя партию, и можно было со стороны подумать, что это очередное изящное па. Она выгнулась в талии слегка назад и в бок с изящным наклоном головы и плавно утратила равновесие, опустившись почти бесшумно и застыв в той же позе.
Медбрат Эдди, примчавший на скорой, несмотря на уже законченную смену, вытаскивал ее с того света трижды, пока они ехали с другого конца города в больницу. Первичная остановка сердца, когда оказывал первую помощь и осматривал. Дефибрилляция, когда оно опять встало при погружении. Трахеостома, когда отек гортани перекрыл кислород. Он выучил каждую вену на ее тонких руках, каждый сбитый в кровь палец, прикрытый изящными пуантами, которые теперь вечно были укрыты дешевой казенной простыней. Три месяца комы. Ее мозг был тих, как выключенное радио, но юноша слышал музыку.
Он начал сходить с ума на третий день ее присутствия. Сначала это было профессиональное выгорание. Потом — нарушение протокола. Он приносил ей кассеты Depeche Mode со свежими хитами и прикладывал наушник прямо к уху, игнорируя провода мониторов. Он шептал ей новости: сюжет нового клипа Майкла Джексона, про то, что Тэтчер снова отвесила комплимент нововведениям Советов, про новые победы "Арсенала". Он массировал атрофирующиеся икры Джанни, представляя, как под его пальцами снова натягиваются стальные тросы мышц. Переворачивал и осторожно протирал.
В день, когда лечащий врач отключил аппараты жизнеобеспечения девушки по указаниям сверху (за загадочной красавицей так никто и не явился), Эдвард сошел с ума окончательно.
Он сделал инъекцию адреналина вручную, пока медсестра отвлеклась на телефонный звонок. Сердце Лили дернулось и пошло ровным механическим ритмом. Но энцефалограмма осталась прямой линией. Смерть мозга. Девочка умерла, оставив на попечение государства лишь дышащую оболочку.
Через час после этого Эдвард заперся в ординаторской. Он судорожно рисовал ее портрет чернилами под кожу, на запястье. После удовлетворенно смотрел на свою руку — тонкую, погубившего талант сироты-художника, казалось, до этого момента, ради учебы в медицинском в угоду старшему кузену, что был ему за отчима, из Саутгемптона. Руку, созданную для того, чтобы ворочать каталки и ставить капельницы.
Чернила были немного смешаны с кровавыми подтеками. Сходство с оригиналом было поразительным. Но еще невероятнее - то, что умершая пациентка была невероятно похожа на самого Эда. Он приложил к свежей ране кружевную подвязку, которую тайком срезал с ее плеча в первую неделю комы — тонкую полоску кремового шелка, пахнущую лавандовым антисептиком и тленом.
— Тише, моя хорошая, — прошептал он, глядя в зеркало на свою татуировку и, раз-в-раз - на собственное бледное, осунувшееся лицо. — Я знаю, ты смотришь. Ты всегда ненавидела неряшливость. Посмотри, я все сделал правильно.
Увольнение оформил тихо, сославшись на нервное истощение. Денег хватило ровно на то, чтобы снять комнату в Брикстоне, этажом выше индийской прачечной, где круглосуточно воняло карри и хлоркой.
Службу он оставил в тот же день. Теперь он служил только ей.
Утро начиналось с макияжа. В дешевой косметике «Rimmel» и «Max Factor» из перехода у метро Виктория не было ничего театрального — только суровая необходимость. Тонкий слой тонального крема, чтобы скрыть землистый цвет лица и следы недосыпа. Черный карандаш — провести стрелку. У Джанни и у Эдварда были поразительные глаза, чуть раскосые, цвета мокрого асфальта. Он подчеркивал их на себе иногда почти часами, пытаясь поймать ту самую миндалевидную форму с идеальной сценической стрелкой. Ресницы склеивались с непривычки от туши, веки опухали от бесконечных перестираний, но отражение становилось все ближе к оригиналу.
Платье Джанни он, за подарок от брата, самому ему нужный, тайком забрал с больницы. Оно висело на гвозде над его кроватью. Настоящая театральная пачка с воланами коротеньких рукавов из плотного, но воздушного многослойного тюля бежевого. Он становился перед зеркалом, обнаженным по пояс, гасил свет, прижимая холодную ткань к своей груди, туда, тщательно купая в костюме изображение девушки на запястье.
— Ощущаешь? — спрашивал он темноту. — Это твое лучшее платье, мое любимое. То самое, из партии Одилии. Оно холодное, да? Прости. Я бы согрел тебя, если бы мог. Положи голову сюда. Вот так. Чувствуешь мое сердце? Оно бьется для тебя. Сорок девять ударов. Как у тебя тогда, в покое. Мы снова совпали, милая. Мы одно целое.
Он фантазировал о их близости со всей эфимерной чудаковатостью поздней первой (и единственной) любви, но в этих мечтах не было грязи лондонского заброшенного театра Сохо, куда он пару раз заглядывал по старой памяти, ища похожий силуэт. Там была только больничная чистота. Он воображал, как вводит катетер в собственную вену, соединяет прозрачную трубку с такой же трубкой, уходящей под ее кожу, и переливает ей свою кровь. Свое тепло. Свою жизнь.
— Они говорили, ты никогда не проснешься, — бормотал он, с трепетом поглаживая лиф платья. — Но они дураки. Ты просто ждала, пока я стану достойным тебя. Посмотри на мои ноги. Я уже учусь тянуть носок. Видишь? Не идеально, пятка дрожит, но я стараюсь. Ради твоего адажио. Когда-нибудь мы выйдем вместе. Ты будешь вести, а я — следовать. Я буду твоей сильной рукой. Я удержу твою поддержку. Только посмотри на меня. Открой эти свои прекрасные глаза через меня.
На стене перед ним висели десятки моментов ее выступления. Вырезки из программок «Ковент-Гардена», переснятые на дешевый «Kodak Instamatic». На всех снимках Лили прятала смущенно лицо. Эдвард отрезал нижнюю часть фото, оставляя только верхнюю половину фигуры. Так ему было проще накладывать свой макияж, совмещая свои скулы с ее высокими скулами в зазеркалье и разучивать движения. Граница между ними истончилась до толщины амальгамы.
Однажды вечером, в конце октября, когда смог опустился на город особенно низко, окрашивая фонари в мертвенно-оранжевый... А Иллюзия на двоих жила в томной пластинке "Precious", под которую юноша осторожно пробовал балетный шаг и приветственный поклон с реверансом. Он посвящал его ей, незримой, но такой ощутимой им рядом. Он с притихло грустной нежностью поцеловал ее, впервые, в лоб, нарисованный на своей руке, отводя так, словно отпускал голубку в темное, мерцающее, словно опадающими листьями, небо.
, заканчивает курсы волшебства, помнит Ньюта, ещё как любимого преподавателя факультатива первого класса магии)